Революция принимала все большие и большие размеры, и ее действия слышались раскатом орудий под г<ородом> Ростовом. Все волновались и ожидали чего-то страшного, которое не замедлило явиться спустя несколько времени. Занятия наши <то> прерывались, то снова начинались. Видны были следы злодеяний большевиков, насильство, беспорядок; все свидетельствовало о гибели столь могущественной и великой России. Я с сожалением смотрел на пожженные дома, некогда принадлежавшие богатым владельцам, на те конские заводы, которые были разграблены и уничтожены, на разбитые мосты и вагоны, валявшиеся возле полотна, – все это когда-то представляло богатство и гордость нашей Родины. Я готов был разодрать коммуниста-большевика на части за то, что он, безмозглая голова, рушит то, что создавалось целыми веками.
Периодами большевики гнали нашу армию, то есть антибольшевистскую, и потом, и обратно. Так продолжалось 3 года, но силы нашей армии истощались, и подкрепления брать негде, а большевики массами нахлынули на Донскую область, которая, не в состоянии выдержать натиска, стала отступать.
В один день директор корпуса собрал <нас> и объявил поход. Кто желает, может ехать домой к родителям, а кто остается – будут отступать. Помолившись Богу в корпусной церкви, вышли из корпуса в 9 часов вечера. Был зимний холодный день, и луна освещала город Новочеркасск, который был в каком-то молчании, как будто ожидал наступающей бури. Снег под ногами хрустел и напоминал мне сейчас же о доме, о родных местах, и мне стало грустно прощаться с корпусом, родной стороной и с домом. Я как будто чувствовал, что это последнее присутствие мое в родной стороне. Мне казалось странно, что я русский, а приходится оставлять ее. Итак, походным порядком мы направились в Кущевку, а там в Новороссийск, где мы пробыли продолжительное время и все дожидались, скоро ли это все кончится, когда наступит опять мирная и тихая жизнь! Но надежды то появлялись при какой-нибудь победе, то рушились при поражении.
В Новороссийске я увидел море и пароходы в первый раз, и мне хотелось поехать на этих пароходах и посмотреть чужие страны и море. Желание было большое, и я с охотой при эвакуации сел на пароход. Новые впечатления заглушили до некоторой степени события, совершавшиеся в России. Но при отплытии парохода я стал печальным и задумчивым. Воспоминания и картины роились в моей голове, и жалко было расставаться с Родиной. И я, стоя на пароходе, старался запомнить город Новороссийск и очертания гор, как будто этим хотел отметить особенности Родины от тех стран, в которых обещала судьба мне быть. Грустно и печально смотреть на скрывающийся берег Родины; сердце заметно билось, и я как будто прощался со своими сестрами и матерью.
Громадный гигант идет, рассекая волны, и уносит с каждым часом меня все дальше и дальше с шумом бушующих волн. На следующий день пароход прибыл в Константинополь, но здесь ничего особенного не было. Город понравился, и больше ничего. Отсюда на другом пароходе попали в Египет, в город Измаилию. Лагерь наш расположился на песке Ливийской пустыни возле Крокодильего озера, близ Суэцкого канала.
Заветная мечта моя попасть в Африку сбылась, но что доволен был этим или нет, вы увидите. У нас был довольно большой лагерь с бараками, построенными англичанами, и около сотни палаток. Мы, люди жившие в умеренном поясе и попавшие в тропический пояс, сперва были довольны теплотой, которая достигала до 40 градусов, и тропической зеленью. Но однообразная жизнь и та же жара, и песчаная пустыня опротивели и заставили искренне вспомнить свою Родину с ее обширными полями, степями и лугами, с ее богатством и предприимчивым населением, что здесь совершенно отсутствовало. Болея душой, я на каждом шагу представлял себе пение птичек в нашем саду; если услышишь пение птичек на каком-нибудь скудном кустике, растущем среди песка, увидишь травку, похожую на нашу степную, и тебе представляется степь и поля. Человек, живший на свободе и среди степей и полей и попавший в пустыню, конечно, скучал, страдал и вспоминал свое прошлое. Я не ел иногда, а ходил по пустыне и вспоминал дом свой, вербы нашей левады[176], весенние вечера дома, пребывание мое весной в поле с лошадьми, и все это мне было милым и дорогим. Я здесь уже не мог больше жить и, конечно, заниматься, почему у меня были попытки уйти из корпуса и уехать в Россию, но слух пронесшийся остановил замысел, и я стал ждать будущего.
