Пришел Петлюра с поляками, покрутился около месяца в Киеве; Буденный зашел к нему в тыл, и он начал отступать с большими потерями. Крым был занят большевиками, восстановилось железнодорожное сообщение, и я от сестры получал письма с какими-то недомолвками; мало писала о матери и брате, и я что-то чувствовал недоброе. Все время, со времени ухода добровольцев, я не учился, а работал, спекулировал, торговал. Наконец приехала сестра с теткою, которая еще раньше уехала в Крым, и рассказала мне печальную повесть, даже не печальную, а ужасную, перевернувшую всю мою жизнь вверх дном. Моя мать с братом и моим братом купила небольшое имение на берегу Черного моря; в степи на десять верст кругом не было никакого жилья; когда ушли добровольцы и пришли большевики с Махно, то Махно была поручена охрана побережья; именно в том месте было мамино имение; и вот в ночь на 20 октября 1920 года мать, ее брат и мой брат были расстреляны, а имение было сожжено и разграблено. Сестра спаслась только потому, что была в санатории в городе Евпатории.
Мы поселились в Киеве у своего дяди; я и тетка ездили спекулировать, а сестра оставалась дома, ибо она не могла ничего делать. Во время спекуляции меня несколько раз арестовывали, но я два раза бежал из-под ареста, а раза три платил штраф.
Однажды мы получили письмо от нашего дальнего родственника из Одессы, который, узнавши о моем положении, предложил поступить мне к нему на яхту, на которой он делал рейсы между Одессой – Севастополем – Николаевым – Керчью и т. д. и возил всякие товары; я тотчас же поехал к нему и поступил матросом на яхту. У него я проработал с марта по октябрь; заработал немного денег спекуляцией, провозкой контрабанды, за которую нас чуть не потопил таможенный миноносец. Зимой я уехал из Одессы в Киев; на Рождество я получил из Болгарии от отца письмо, где он описывал все свои мытарства и пригласил меня к себе. Испробовав все средства для поездки легальным путем и видя, что ничего не выходит, я решил ехать контрабандой. Весною 1923 года я поехал в Одессу и опять поступил на яхту, думая, что можно будет пробраться за границу морем, но мне это не удалось.
Тогда я уехал в город Тирасполь, и в ночь на 1 сентября 1923 года перешел румынскую границу в 25 верстах от Тирасполя.
О принятии меня Румынией я ничего не могу сказать, так как с властями старался не встречаться; одно могу сказать, что румыны вообще бессердечный и жестокий народ. По прибытии в Румынию, в город Кишинев, я сел на поезд и доехал до Бухареста; там у русского консула я получил паспорт, но который нельзя было никому показывать, так как этот паспорт только для русских, а не для румын. Из Бухареста, по совету одного русского офицера, я пешком дошел до города Добруджи и в ночь на 17 сентября перешел болгарскую границу, на которой был обстрелян румынскими солдатами. Меня арестовал болгарский кордон, обошелся со мной очень вежливо, и меня отправили в город Варну, к градоначальнику. Из Варны меня отправили в город Тырново, где я встретился со своим отцом. Проживши две недели в городе Тырново, мы с отцом поехали в город Шумен, где я поступил в Русскую гимназию, в которой нахожусь и сейчас, и жду не дождусь того момента, когда мы все, как один, подымемся и освободим нашу Россию от власти жида; власть, которую я почувствовал на своей спине за всю мою пятилетнюю жизнь в России.
В 1921 году мне исполнилось четырнадцать лет, я перешла в пятый класс; но учиться более в России мне не пришлось. Все ужасы революции мне пришлось ясно сознать, лишь начиная с 1918 года.
Я видела, что начало революции не приносит ничего хорошего; слышала споры домашних, но не понимала еще ясно, в чем дело. Думала, увижу, что будет дальше. Помню ясно первый день революции, когда я страшно удивилась, увидев вдруг на груди у всех красные ленточки, а на верхушке вокзала вместо национального флага какую-то развевающуюся красную материю. Многие соученицы, знакомые мальчики надели красные ленточки и напевали мотивы «Марсельезы». Я с недоумением смотрела на всех. У одних на лицах была написана радость, у других же, наоборот, – печаль. Видела, что мама плакала; а я так верила маме и думала тогда, что мама никогда не может ошибиться, что внутренне решила, что революция принесет нам горе, и что это «нехорошо».
