Последующие события уже были печальны. Впервые мы услышали выстрелы; узнала я, что людей убивают, не считаясь ни с чем. Увидела много слез и горя. Затем стали меняться правительства; смена их всегда сменялась кровопролитием. Наш город Одесса часто обстреливался. Приходилось волноваться и ждать, когда наконец окончатся эти раздоры и снова будет более спокойная жизнь. Поговаривали, что все будет хорошо. Но все ужасы лишь были впереди. Так прошли четыре года, которые были адом для нас. Два последних года были мучительными. Папе приходилось скрываться по деревням, потому что он был приговорен к смерти; все имущество наше отобрали, а маме приходилось вносить налоги за папу, которые большевистская власть накладывала на него. Моего любимого дядю посадили в чрезвычайку по подозрению в контрреволюции. Дома был вечный хаос; мама целыми днями пропадала в городе, ходя от комиссара к комиссару, прося за дядю. Возвращалась усталая, измученная, но все же не теряла надежды. Мне было жаль маму, дядю, но я ничем не могла помочь. Боже, думала я, отчего я бессильна.
Ждали, как избавления, добровольцев, но они не приходили. А горя все больше и больше ото дня в день. Осталась одна надежда на Бога. Он видит все горе. Он видит слезы людские, и глубокая вера была, что Он сжалится над людьми. Церкви в последнее время были переполнены, хотя гонение пошло и на них. Я горячо молилась и верила, глубоко верила… Я жаждала гибели большевиков, как избавления; я думала: Боже, пусть придут, кто хотят, лишь бы только не они и не евреи. С какой болью, с какой жалостью приходилось нам наблюдать, когда мимо нашего окна сначала, скача на лошадях, с красными звездами на шапках, с винтовками наперевес, стреляя в воздух, мчались красноармейцы, разгоняя народ и очищая себе на несколько кварталов путь. Все знали, что этот путь очищают для бедных, совершенно невинных узников. Мы жили на третьем этаже. Спрятавшись за занавески окна, мы видели, как, тяжело громыхая, шел грузовик. В этом автомобиле, связанные головой к коленям, набросаны были друг на друга несчастные. По бокам на перилах автомобиля сидели красноармейцы, уставив дуло винтовки в связанного. Стоило только бы несчастному поднять голову, и он бы был умерщвлен. Все знали, что они все были везены на расстрел и что уже ничем их никто не мог бы спасти. Как тяжело было смотреть на это, как больно, мучительно больно… Сознавать, что столько людей, лучших людей гибнет за правду, за веру, за свои убеждения. Мы боялись, что, быть может, в среде этих приговоренных к смерти находится и наш родной дядя. Веселый, молодой, честный, за что он сидит в тюрьме? Думалось, неужели же эта власть хочет истребить всех честных, хороших? Мама и бабушка плакали, и видно было, что они внутренне молились. Я же всегда, услышав только выстрелы, крики и суматоху людей, убегала подальше в дальнюю комнату, чтобы не сознавать ничего, не думать, не видеть страдания близких. Но мысли, одна печальнее другой, роились в голове.
Кроме боев, расстрелов, пожаров, арестов, вечных опасений за свою жизнь, приходилось обдумывать каждое слово, прежде чем его сказать, потому что кругом были шпионы. Нас постигли болезни: холера, тиф и другие. Воды не было; приходилось за несколько кварталов ходить с ведрами воды и стоять чуть ли не целый день в очередях. Есть приходилось впроголодь; пища ужасная и за ужасную цену. Про ученье совершенно забыли во время большевизма, последний год, то есть 1921 год. Жизнь кошмарная, и никакого просвета впереди.
Все говорили, что это Бог послал в наказание за грехи людей. Другие говорили, что это конец света. Много разговоров было. Не было уже искреннего веселья. В каждой семье было какое-нибудь горе. Нигде не было уже прежней жизни. У каждого человека были лишь мысли: хоть бы день кончился благополучно и что бы ему сегодня поесть.
