Я помню только, когда мы переехали из Острога в Крым уже во время гражданской войны. Еще не было такого разгара революции. Вообще я тогда еще не особенно понимала это и не придавала этому никакого значения. Встречать и самой переживать мне особенно не приходилось. Как мы выехали в Крым, где в Керчи меня отдали в институт, так я до самой эвакуации прожила там. Родные мои много странствовали, и ими было больше гораздо пережито, чем мной. Помню только, как волновалась моя детская душа, долгое время не получая писем от папы и мамы; как всякие смутные мысли приходили мне на ум. Особенного со мной ничего такого не случилось. Живя взаперти год в институте, не слыша и не видя ничего, но когда мои родные стали жить в Керчи, то я уже стала хотеть все узнать и услышать. Я тогда своей детской душой уже ненавидела ужасно всех этих большевиков за то, что они так злы и несправедливы. Но, с другой стороны, меня тоже возмущало и в нашей Добровольческой армии такое халатное отношение к делу, все эти грабежи в тылу, а на фронте нужда, голод, нет одежды у солдат, а все требуют от них же. На моих глазах делались все дела в Крымско-Азовской армии. Здесь, в тылу, пьют, кутят, гуляют, а там, среди смерти, дерутся усталые, голодные воины. Они борются за этих мерзавцев, которые здесь кутят, за их же спасение! Но разве знали об этом бедные дети, которые оставили свой семейный очаг и всей своей горячей детской душой пошли спасать Россию. Я не могла смотреть на этих генералов, которые здесь спасают свою подлую совесть, а там дерутся с большевиками дети. И рухнуло все… Оно и должно было рухнуть! Разве можно было одному человеку среди его окружающих что-либо сделать? Рушится вера, надежда! Ослабевают силы. Мы эвакуируемся! Куда? Зачем? Если бы я была тогда не ребенком, то я никогда не покинула бы своей бедной Родины, терзаемой злыми коршунами. Не покинула бы могилы своего императора и его семьи, могилы положивших свою жизнь за спасение России. Надо было положить свою жизнь там, на Родине!
Вспоминается тяжелая картина эвакуации. Эти измученные, изнуренные солдаты, воины, которые боролись за спасение своей Родины, а теперь разочарованные, потерявшие надежду, едут, куда – сами не знают. Им все равно было тогда, куда их везли. Они чувствовали, что они покидают свою родную любимую Родину. Они молча прощались с милым родным берегом, который скоро станет для них чужой и далекий. Быстро волны мчали наш корабль, куда – не знал никто! Все мчались куда-то в неизвестность. Ехали мы несколько дней, и наконец мы добрались к стенам Константинополя. Что за чувство было у всех! Все казалось чужим, горьким, и что нас ожидало, а там остался милый берег России, той Великой России, которая стонет, и льются по ней реки крови. Крови безвинных людей.
Потом Галлиполи; там тяжелые, полные отчаяния дни. Но о Галлиполи сохранились некоторые хорошие воспоминания. Там были люди, которые смогли сделать более переносимой жизнь для нас. Там кусочек России. Там было русское место, где все молились за милую, любимую Родину; там все отдохнули от тяжелой войны. У всех окрепли нервы, и снова зажглась в них жизнь, прежняя вера, надежда в будущее. Что будет час, когда мы протянем свои руки освященной славой и могуществом России, когда Россия призовет нас к себе. Мы тогда снова увидим далекий, а теперь уже близкий нам берег, и крикнем громко: «Ура! Мы на Родине! Так пусть же воскреснет Россия!»
В 1917 году я вместе со своими родителями жила в России вблизи города Харькова в поселке Рогане. Вскоре мы переехали в Харьков, где я поступила в институт. Училась я там до Рождества. Еще не распустили на рождественские каникулы, как неожиданно приехал за мной папа. Я, конечно, сидя в институте, ничего не могла знать о политике и о внезапном приезде папы.
