Приехав домой, я застала маму, укладывающую вещи. Мы в этот же день должны были выехать из города. На Харьков наступали большевики. Папа с самого утра ушел в город, дабы достать билеты. Наступил вечер. Долго мы ждали прихода папы. Наконец он пришел, говоря, что билетов не достал. А оставаться нам нельзя было ни в каком случае, ввиду того, что папа занимал в Харькове огромную банкирскую должность. Решили ехать на вокзал. С нами поехала и тетя. Вокзал был настолько полон народа, что даже трудно было представить себе что-нибудь подобное. Наконец раздался третий звонок, а ни папы, ни билетов не было. Вдруг показался папа, с которым мы вместе вышли на платформу. Билеты он достал, а мест в поезде не было. Обошедши все вагоны, папа сообщил, что все вагоны, кроме жандармского, заняты. Оставалось только одно – как-нибудь устроиться в этом вагоне. Папа дал некоторую сумму денег, после чего поезд тронулся. Но, Боже, что это был за кошмар – духота, грязь, так что даже от всего голова кружилась. Увидев весь этот кошмар, тетя решила остаться в Харькове. Поезд тронулся. Мне как будто что-то подсказало, что я не скоро увижу свой город, в котором я родилась и пережила столько счастливых дней. Поезд должен был ехать прямо в Николаев. Ехали мы целую неделю, грязные, иногда хотящие пить. Несколько раз поезд останавливался и стоял по несколько дней. Даже ночью наши вагоны хотели отцепить, но люди заметили это и не дали осуществиться задуманному плану.
Наконец мы в Николаеве. Остановились в какой-то грязной гостинице, где жили в течение трех недель. Из Николаева переехали в Одессу. Я смутно себе представляю, что я делала и переживала в Одессе. Только помню одно, что мы долго там были, так как переехали в Евпаторию, где жизнь текла сравнительно спокойно. Поступила я в гимназию в первый класс, но вскоре пришлось бросить учение ввиду того, что папа, уехавший в Севастополь, прислал телеграмму о немедленном нашем выезде в Севастополь.
Ехали на шхуне, причем волны были настолько сильны, что заливали за борт. Приехали мы в Севастополь ночью, в часов 11. Пришли на квартиру, где жил папа, который сообщил, что за час до нашего приезда на его квартире были налетчики и старались пройти внутрь дома, но как ни велики были их старания, им это не удалось сделать. Папа нанял пароход, небольшой, на котором мы должны были переехать в Керчь, но опять-таки внезапный приход большевиков помешал нам это сделать. Папа был арестован; все вещи наши и деньги были отобраны. Только на следующий день папу выпустили, но через несколько дней опять взяли в чрезвычайку, дабы расстрелять, но помощью Божьей папа был оставлен. Поместили нас и еще какое-то русское семейство в двух комнатах, так что и повернуться было негде. Через полторы недели опять пришли за папой и заставили работать. Бедный папа ходил на вокзал и носил железные рельсы; это продолжалось месяца полтора. Внезапно пришли добровольцы, и большевики отступили. Мы опять отправились в Евпаторию, где были до самого дня отъезда в Болгарию.
Папа закупил соль, нанял пароход, и мы приехали в Болгарию, где русское агентство замошенничало соль и не дало папе денег. Было очень тяжело жить. Я поступила в гимназию, где была до самого отъезда в Шумен. Целое лето приходилось работать: то на табачной фабрике, то на макаронной, то в сладкарнице[178]. За это время я много пережила, видя, как тяжело приходится папе. Жили мы в четырех верстах от города. Грязь, сырость, дождь – все равно приходилось ходить в гимназию. Наконец нас приняли в Шуменскую гимназию, где я нахожусь и в настоящее время.
