Суд был, как всегда, недолгий, и вердикт краткий – «казнить». Осужденные стоят в коридоре, в котором толпятся казаки, с интересом разглядывая Г. Наконец распахивается дверь дежурной комнаты, на пороге командир сотни, огромный саженного роста есаул С. «Веди», – коротко отдает он приказанье лихо подскочившему к нему вахмистру. Сухо и холодно звякнули приклады винтовок, и с глухим топотом осужденные и конвой прошли по мрачному коридору, спустились по лестнице и скрылись в темной ночи. Конвой и осужденные свернули налево и через коновязи, мимо конюшен прошли вглубь двора, к старому пороховому погребу. Дверь погреба открыта, несколько ступенек ведут вниз. Спустились. Слабо загорелась спичка, и жалким язычком запылала зажженная свеча, освещая бледные, сразу ставшие землистыми лица осужденных. «Яковенков, сбегай на конюшню за лопатами да хворосту принести – костер разложить», – отдал приказание вахмистр. Через несколько минут, казавшиеся часами, ярко разгоревшийся костер освещает жуткую картину. Посредине погреба люди, озаренные багровым заревом, в одном белье копают себе общую могилу; немного в стороне, с сурово нахмуренными лицами, стоят казаки. Но вот могила готова, и тот же расторопный Яковенков летит доложить командиру сотни. Через несколько минут появляется есаул в сопровождении младших офицеров сотни. Он в рубахе, в руках у него старая длинная ржавая пика.
«Ну, выходи, кто там первый», – говорит он. Но обреченные только теснее прижимаются к стенке. «Никто не хочет? Выводи Г.», – приказывает есаул. Г. выводят к дальней стенке и ставят лицом к есаулу. Последний становится на противоположном конце погреба. Рука есаула с пикой отведена назад; мгновенье, и пика со свистом врезается в лоб Г., раскалывая голову на две части. Колени Г. бессильно подгибаются, и он, неуклюже взмахнув руками, опускается на залитую кровью землю. «Давай! Следующий!» – командует есаул, и происходит точное повторение только что происшедшего. На третьем есаул от сильного напряжения сплоховал, только ранил. От группы казаков отделяется один, подходит к лежащему и добивает стонущего мерным сильным ударом шашки. Остальных трех по приказанию есаула рубят шашками или прокалывают штыками. Приклады мерно подымаются над головами и слышны глухие, как в пустую бочку, удары. Через три минуты все кончено. Трупы стаскивают штыками в яму и засыпают землей. Погреб опустел. Лишь догорающий костер слабо освещает темные пятна напитавшейся кровью земли да еле видимый, притоптанный тщательно сапогами, бугорок свежей земли.
Глубокий след оставила в моей памяти та первая жертва, которую пришлось принести нашей семье на алтарь гражданской войны. Не так больна даже была сама жертва, как известие о ней. Да, это было ужасное больное известие… Известие о смерти брата.
Первым узнал эту весть мой отец. Помню, целую неделю ходил он молчаливый, сосредоточенный. Мы догадывались, что он что-то от нас скрывает. Наконец он не выдержал и как-то после обеда позвал мать, меня и сестру к себе в кабинет. Я заранее знал, что он скажет что-то страшное. Мы немного посидели. Отец волновался, чувствуя, что от него все ждут чего-то, и не знал, с чего начать. Вдруг глаза его замигали. Самовольные слезы покатились по щекам. Он поспешно закрыл лицо руками и сквозь пальцы, тихо и как-то жалобно произнес: «Алеша убит». У меня вдруг в груди как будто бы что-то оборвалось и стало так неприятно, так больно. Должен признаться, что первое время я даже не сознавал, что это такое – «Алеша убит». Я знал, что это что-то кошмарное, страшное, больное. В голове образовалась какая-то черная безграничная пропасть, и в ней бегали отрывки фраз: «убит», «кто», «зачем», «как же так», «был живой, а теперь мертвый…», «не может этого быть». А слезы в это время лились и лились. Мать тоже, уткнувшись лицом в плечо отцу, рыдала негромко, но как-то безнадежно. Я сначала спрятал голову в какую-то подушку (как она попала мне в руки, не помню); моментально на ней появилось мокрое пятно; тогда я подумал: «Зачем пачкать наволочку» и начал искать платок. Долго не мог найти карманы. «Какой паршивый портной, должно быть, неправильно пришил их», – подумал я. Наконец карман был обнаружен, а я уже и позабыл, зачем в него полез. Поднял голову, стараясь припомнить. Заметил, что мать плачет; заметил, что и сам я, оказывается, плачу. Мне даже показалось это страшным: «Почему же это мы плачем? Да, вспомнил, убит кто-то». Вот такой каламбур мыслей тогда стоял у меня в голове. Помню, даже потом, спустя неделю, я все не мог себе представить, «как так убит, ведь он же был живой».
Это первое печальное известие было для меня самым тяжелым. Потом, когда через год я узнал, что мать и отец исчезли, то это известие такого впечатления на меня уже не имело. Быть может, это оттого, что вскоре после смерти брата я уехал из дому и уже разлукой как бы был подготовлен к тому, что их никогда не увижу. С. П.
