В 1917 году Святая Русь свалилась в бездну кровавых насилий и угнетений. Она терпит и мученически переносит страдания, ибо, охваченная ненавистным красным кольцом Интернационала, она не живет нормальной жизнью, не прогрессирует. Она не может блюсти то, что для народа самое лучшее, самое святое и прекрасное. Это религия. Повсюду притеснения и гонения на церковь. А разве может Русь, эта страна бесчисленного множества церквей и неумолкаемого колокольного звона, смириться с горькой участью ее религии? Разве может гражданин, горячо любящий свою Родину и религию, спокойно относиться к притеснениям церкви? Нет, русскому гражданину далеко не безразлично. Он не отнесся спокойно к поруганиям церкви. И все те, кому дорога униженная честь России, кому свята ее религия, все те, у кого еще не угасло чувство долга перед Родиной, объединились в один общий лагерь – белых. Это лагерь тех, которые поставили свои интересы на последний план. Это те, которые действительно любили Россию, любили ее религию. Те, заветным желанием которых было освобождение России из-под кровавой руки Интернационала. Вспыхнула гражданская русская война. Что может быть свирепей и кровопролитней, чем эта русская гражданская война? Это война, в которой мы найдем все. Здесь мы видим и сведение личных счетов, и желание наживы, желание показать себя и т. п. И что печальнее всего, это то, что в этой войне мы можем встретить так называемых любителей человеческой крови. Это те, которые, не знаю, под действием каких сил и чувств, получают удовольствие в отнятии жизни человека.
И против всего этого и в защиту православной церкви встала Белая армия. В продолжение всей гражданской войны мы видели, как эта армия любит Россию и считает своим долгом принести себя в жертву на служение Родине.
Пять лет проливалась русская кровь. Пять лет сыны России отстаивали ее честь. Но не в силу было бороться с <7>-миллионной массой врага. Белая армия не могла удержаться на русской земле. Она отступила. Она уехала из России, но не оставила там свои лозунги. И теперь у рассеянной по свету еще не угасло чувство долга. Все невзгоды и лишения, которые пришлось перенести на чужбине, еще больше укрепили веру в Россию. Она ждет, и мы с уверенностью скажем, что придет час, когда услышим клич «за Русь Святую». И сыны Родины с окрепшими силами и верой в правое дело станут на русский берег и освободят Россию от власти Интернационала.
Это было в 1919 году. Наконец, после долгого скитания и пешком, и на лошадях, в вагоне, на пароходе, мы стояли на берегу Волги и вглядывались в противоположный берег. Но почти ничего нельзя было разглядеть, ибо на Волге была буря. Волны подкатывались по песку к самым нашим ногам, но мы их не замечали. Мы узнали, что на том берегу уже казаки. Неужели конец скитаниям? Были ли там казаки на самом деле, мы определенно не знали, поэтому так хотелось верить. Мы уже подходили к рыбакам, прося нас перевезти на ту сторону, но из-за бури все отказывались. Что делать? Не попытать ли счастья вон у того?
Вот мы и на том берегу. Лодка неслась под парусом, как стрела, прорывая волны, обрызгивая нас с ног до головы. Вокруг все – буря и брызги. Еще момент, и лодка целиком вылетела на прибрежный песок. Еще один вопрос у рыбака, такой нерешительный: «А где же тут казаки?» – «А кто ж его знает. Их, может, и нету совсем…»
Куда идти? Налево? Шли верст пять. Все по берегу. Над обрывом. На горе – деревенька. И вот уже спускается кто-то. Папаха, но без кокарды. Тулуп не тулуп, шинель? А где же погоны? Сапоги… Кавалерийская винтовка на плече… Казак или нет? Подходит. Лицо доброе.
– Здравствуй, – сказали. И прибавили тихо: – Станишник… – Замерли. Не удивился. Казак… У нас были и советские, но дали царские <деньги>.
– А родственники в Красной армии? Нет? А где же? Не знаете? Здорово. Это здорово, что вы не знаете. Марш за мной! Вы арестованы. – Привели на какой-то двор. Сели. Что-то будет? Озлобления за арест нет. Наоборот чувствовалось, что вот мы только из Совдепии, а нас уже взяли на учет. Безусловно, нас отпустят. Только почему на нас никто не обращает ни малейшего внимания? Как будто не замечают. Встал, походил по двору. Припал глазом к щели в воротах и… вздрогнул весь; сердце забилось, даже как-то вздохнулось – не то легко, не то тяжело: я увидел в полной мере… офицера. Шапочка-кубанка, белые погоны, шашка. Молодой еще. Хорунжий. Хотелось кричать «ура», кадетское сердце разволновалось, но… меня отогнали от ворот.
Скучно…
Ночью нас, спавших прямо на земле с котомками в головах, разбудили. Тот самый офицер и с ним казак с фонарем. Проснулись как-то сразу и неожиданно.
– Ко мне на квартиру!
В чем дело? Покорно собрались. Пошли. Оказалось, что компания из этого <…>[179] отряда просто-напросто хотела нас ограбить. Что за драгоценности предполагали они у нас в котомках? И что бы сделали с нами? Донес это офицеру один из казаков.
Ограбить… Неужели?!
