На следующий день мы спокойно ехали на лошадях по направлению к[180].
Этот случай как нельзя более ясно вспомнился мне вот при каких условиях.
Это было в Египте, во время небольшой экскурсии. Мы крепко спали на берегу Суэцкого канала. И так же внезапно, как и на том дворе, я проснулся. Быстро приподнялся на локте. У самых ног силуэт верблюда. За ним еще несколько. Арабы. Переговариваются о чем-то.
– Сайдэ ахуя, – поздоровался я по-арабски.
– Сайдэ, – ответило несколько голосов и сразу спросили – Инглизи (англичане)?
– Ла, ла! – заторопился я разуверить их, так как арабы ненавидят англичан, и пояснил: – Москоб (русские). – И мне сразу вспомнилось: там, на берегу Волги – «казак или не казак?». Чтобы окончательно привлечь арабов на свою сторону, я проговорил:
– Абари куайс, инглизи мушкуайс (то есть, что арабы народ хороший, а англичане – плохой).
– Москоби куайс, москоби карашо! – ответили мне в награду, и все удалились в глубину ночи, куда-то в бесконечную пустыню, мерно чем-то поскрипывая.
И опять тишина.
Налево блеснул прожектор. Это идет по каналу пассажирский пароход. Весь в огнях. Идет к Средиземному морю. Откуда? Может, из сказочной Индии? Из Китая? Через час он осветит прожектором наш лагерь. Все спят. Лишь один кадет-часовой ходит около караульной палатки. Заблестит шашка под снопом света, забегают тени от деревьев по белым палаткам… Шакалы воют…
А теперь я пишу эти воспоминания в Шуменской русской гимназии. Еще с самого утра много толковали на тему: для чего нужно собраться в классы в одиннадцать часов? Слухов было масса. Во-первых, для того, чтобы никого в это время не было в городе, так как там будут казнить коммунистов посредством гильотины. Нашлись даже люди, видевшие эту самую гильотину (очевидно, строившуюся беседку для праздника «Кирилла и Мефодия»), а девочки уже плакали о том, что у этих коммунистов есть дети, которые останутся сиротами. Очень поверили. Во-вторых, нашу гимназию амнистировало советское правительство и принимает в школу курсантов. Собирают для того, чтобы заполнить анкеты. Этому решительным образом не поверили. В-третьих, в Туркестане восстание. Американцы приглашают желающих ехать. В-четвертых, приостанавливается движение на пять минут. Думать о гражданской войне! В-пятых… Ага! Взять карандаши?! Писать сочинение по русскому языку. Кто лучше всех напишет, того повезут в Прагу. И так далее, в этом духе.
В одиннадцать собрались. Нам раздали эту самую бумагу. Дали и для черновой. Но начерно никто почти не писал. Объяснили, в чем дело. Так мол и так. Психология.
Благополучно доканчиваю. Да здравствует психология! А мне все-таки философия больше нравится. Желаю успеха. Готовый к услугам…
Тихая летняя ночь спустилась на небольшой уездный городок, который находился как раз на самой границе между Советской Россией и Украиной. Жизнь постепенно затихала; все реже и реже мелькали тени прохожих; один за другим гасли огни в окнах небольших бедных домиков окраины. Изредка по улицам проходят патрули да слышно цоканье копыт разъездов. Только на самой окраине города, там, где находятся казармы, которые занимает казачья конная сотня, жизнь идет как бы своим чередом. Весь квартал, прилежащий к казармам, оцеплен часовыми; верно, должно случиться сегодня ночью что-то такое, чего никто не должен знать из жителей, что-то страшное и уродливое, как сама гражданская война. В дежурной комнате ярко горит лампа и сквозь полуоткрытую дверь доносятся громкие возбужденные голоса. Там только что кончился импровизированный «военно-полевой суд» над пойманными сегодня утром большевистскими комиссарами. Их шесть человек, все они жители этого же городка; «царствовали» здесь до прихода немцев и украинцев, потом бежали и только сегодня, на их несчастье, попали в руки разъезда.
Самый интересный из них Г., объявивший себя «президентом» местечка Дубровичи; он венчался на президентство венчальной короной и всюду разъезжал в карете с княжескими гербами, которую «реквизировал» у местных помещиков князей К. Лицо у Г. для нашего времени было странное. Такое, какое бывает на старых иконах владимирских богомолов у Христа: чистое, нежное, с небольшой светлой, слегка вьющейся бородкой, и вьющиеся волосы на голове. Но самое замечательное в его наружности – его глаза, голубые, мягкие и полные кротости глаза. И этот человек, с такой наружностью, с такими на вид кроткими глазами, во время своего «президенства» славился на всю округу своей звериной жестокостью, своей изобретательностью всевозможных казней. Остальные пять человек, помощники и сподвижники Г., в отдельности каждый ничего собою особенно не представлял, если не считать их сильно развитую «любовь» уничтожать «белогвардейскую сволочь» (их слова).
