А. Б., видя, что время проходит даром, решил начать работать по обработке богатого материала, собранного им в различное время на Кавказе, мне же он дал самостоятельную задачу. Снабдив меня необходимыми принадлежностями, он поручил мне произвести сбор материала по фауне насекомых и пресмыкающихся в Кахетии. Через несколько дней я уже ехал в имение своей тетки, находящееся недалеко от Сигнахи. Нечего и говорить, что все лето я провел самым деятельным образом. Материал удалось собрать довольно большой. Часть его мне удалось вывезти за границу, и только сейчас я начал определять богатую фауну жуков Кахетии.
Осенью А. Б. взялся за обработку собранных мною пресмыкающихся. Я часто присутствовал при его работах и скоро научился быстро разбираться в огромных определениях и главнейших семействах и родах пресмыкающихся.
Зимою я часто ходил в заснувший Ботанический сад, где жизнь билась в оранжереях и больших лабораториях. Да, совсем забыл! За это время в Тифлис пришли большевики. Их приход решительно ничем не отразился на моей жизни, тесно связанной с жизнью Ботанического сада и музея. Научная работа продолжала идти тем же темпом, как и раньше. Ничего не изменилось в этих лабораториях, наполненных светом, воздухом и запахом реактивов. Так же монотонно тикали приборы физической обсерватории. На барабане сейсмографов не отразился приход большевиков. Зима прошла незаметно, и в Ботаническом саду почувствовалось приближение весны. Весна в нем начинается всегда раньше, чем в самом Тифлисе, так как он отделен от города высоким каменистым хребтом, задерживающим холодные ветры. Весна наступила как-то внезапно. Раскрылись огромные оранжереи, и масса растений была высажена в грунт. Теперь я пропадал в Ботаническом саду. Меня увлекла эта кипучая жизнь. Я целые дни проводил в различных отделениях Сада, прислушиваясь и приглядываясь к этому водовороту жизни. Одуряющий запах цветов огромных магнолий смешивался с неумолкающим пеньем богатого птичьего населения и трескотней кузнечиков. Это лето я провел в Боржоми, совершая постоянные экскурсии в его окрестности. Это было самое красивое лето, которое я когда-либо проводил.
Таким образом протекала моя жизнь в период гражданской войны. Этот полный кошмаров период ничем не задел меня; он прошел где-то стороной.
Измученных физически и нравственно, нас, раненных в боях при взятии Ростова в феврале двадцатого года, везли в санитарном поезде в сторону Екатеринодара. Пятьдесят верст, которые нам пришлось проехать до узловой станции Кущевки, наш экспресс пролетел ровно в сутки. Мы надеялись, что отсюда нас уже без задержки направят в Екатеринодар и распределят по лазаретам. Но увы, надежды наши лопнули, как мыльный пузырь. Ни поездное наше начальство в лице старшей сестры, которую мы все вскоре возненавидели, ни комендант станции, никто не знал, что с нами делать. Состояние наше было ужасное. Перевязок нам не делали, не кормили, и провизию достать, даже и за деньги, было крайне трудно. Но самое ужасное, бьющее по нервам и заставлявшее нас стараться не выходить из поезда даже для поисков чего-нибудь съедобного, – это был вокзал.
Вокзал представлял из себя какое-то кладбище, до того был он переполнен умершими и обреченными на смерть. Все залы, буфеты и коридоры вплотную были завалены неподвижными лежащими телами. Всемогущий тиф ежедневно приводил сюда сотни страдальцев и безжалостной рукой бросал их на гнилую, загаженную и кишащую паразитами солому. И эти, попавшие сюда, были уже обреченные; только чудо могло их спасти. И они лежали там вперемешку, живые и мертвые, в жуткой тишине, изредка прерываемой бессмысленным бредом. Иногда живой, под впечатлением навеянных на него бредом грез, обнимал мертвого соседа и потом, не разжимая объятий, тоже уходил в лучший мир. Ночью в абсолютной тишине слышался лишь хрип умиравших и писк крыс, устраивающих игры на трупах. По утрам покойников выносили и складывали штабелями в станционном садике. Потом из ближней станицы приезжали подводы; на них штук по десять-пятнадцать набрасывались тела и отвозились на кладбище.
Однажды утром, это было, кажется, на четвертый день нашего стояния в Кущевке, мы с ротмистром М. шли за молоком. Проходя мимо станции, мы были остановлены слабыми стонами, доносившимися до нас из кучи мертвых тел, сложенных около беседки. Мы подошли ближе – стоны стали явственнее. «Живого положили с мертвыми», – мелькнула у нас мысль, и мы, не сговариваясь, начали одного за другим сбрасывать покойников на землю. Почти на самом низу нашли мы стонущего молоденького, лет семнадцати, мальчика-юнкера. Он был жив, он не был даже в бреду. В глазах его был виден дикий, безысходный ужас, он не мог говорить. Оказалось, что его, спавшего, приняв за мертвого, вытащили из станции и бросили в кучу покойников.
