Вечерело. Сумрак ночи покрывал землю. Под шум орудийных выстрелов и <под> дождем рвущихся шрапнелей наш полк приблизился, и наконец благополучно удалось занять предназначенную позицию. Полк занял вторую линию в лощине перед окопами, в которых находился другой полк нашей же дивизии. Пулеметному взводу, в котором я находился, пришлось идти в сторожевое охранение, которое нес наш полк как фланговый. Холодно было чересчур. Соляные озера покрылись толстым слоем льда, не очень прочным, но все-таки через него можно было пройти во многих местах. Несмотря на то что стояли сильные морозы, снега еще не было. Поле было покрыто желтым саваном, то есть травой, засохшей на стебле. Эта трава сослужила огромную службу нам, ибо в поле нигде поблизости не оказалось ни одного дома, и эту траву собирали по пучочку, устраивали костры, на которых и сжигали ее, что давало возможность хоть сколько-нибудь согреться.
В каком-то безразличии и беспечности наш взвод отделился от полка и направился в сторону, к месту сторожовки. Пришли, расположились, приготовили пулеметы, и так как целый день ничего не ели, то тоже развели костер и стали печь на угольях тесто. Поели по одной лепешке и оказалось достаточным, так что, когда пришла кухня, мы даже отказались от обеда.
Хотя тогда не приходилось восхищаться чем бы то ни было, но я помню, мне ярко бросилось в глаза следующее. На нашей стороне, в лощине, зарево множества костров освещало весь наш лагерь. Дальше, в сторону противника, темная полоса, словно завеса, отделяла нас от противника, а еще дальше другое зарево определяло расположение противника. А завтра с рассветом бой. Сколько русских жизней падут ни за что. Я в этом лагере, а там, быть может, мой брат. И я, и он завтра пойдем друг на друга. Хочется крикнуть: «Постойте, люди! Что вы делаете, что вы не можете разделить между собой?»…
Перед рассветом мрак ночи стал сменяться густым туманом. Колесо поворачивалось, и бой начался. Сначала мы вышли из окопов через проволочные заграждения и перешли в наступление; пехота противника начала отступать. Мы радовались, перебрасывались прибаутками; несмотря на то что не пришлось спать, откуда-то взялись новые силы и желание двинуться вперед. Но все это было непродолжительно. Наша кавалерия не подоспела вовремя, а со стороны противника показалась туча кавалерии, которая быстро стала наступать. Мы поспешно заняли опять окопы и приготовились отбивать ее. Лава за лавой, словно волна морская, набегали и разбивались о наши стойкие части. Благодаря тому, что нам удалось остановить кавалерию, мы могли свободно и спокойно отступать. Это был последний бой на земле родной. О, какие переживания были тогда! Не знаю, чем объяснить, но мне почему-то хотелось тогда умереть, лишь бы остаться там, на родной земле…
Но судьба решила иначе; она и меня вместе с другими отбросила за границу.
Смутно долетали в глухую далекую станицу вести из бившегося и трепыхавшегося в судорогах войны мира. Где-то гудели орудия, трещали пулеметы, лилась кровь, а в станице жизнь текла своей чередой; разве только соберутся где вечером досужие политики да, сидя на колодке возле хаты, делятся впечатлениями, выхваченными из газет. А то иной раз на заре, когда особенно слышно в ясном утреннем воздухе, раздается женский плач, заголосит баба – значит, вести пришли с фронта; то мать, жена или сестра горько оплакивают убитого казака.
Потом переворот. Ничего не могу сказать об этом ярком моменте жизни России: как раз я не был в родных краях, в родной станице; но когда весной мне удалось снова попасть туда, то, заходя к казакам, я видел у многих на стенах портреты царской семьи, и на чей-либо любопытный вопрос хозяйка обыкновенно отвечала: «Да што, пущай висит, они же никому не мешают». Хозяева казаки обыкновенно помалкивали и в политические споры старались не вступать. А когда потом на призыв Временного правительства «все на фронт» собрали сход, то сбором решили отдать на нужды армии и ради общего дела хлебные запасы, копившиеся годами в хлебных «магазинах» – складах станицы.
Дальше ярко сверкнула перед глазами светлая полоса жизни – выборы войскового атамана. «Ну теперь, – говорили казаки, – у нас свой атаман, казак, хучь и генерал, а все одни у нас с ним дела да интересы; будет защищать своих, а то што – присылали к нам немцев каких-то; да ить они знали, што ль, в чем мы нуждаемся? Да хучь бы и знали, кому больна чужая бяда».
