Прошла эта светлая полоса. Позасели по большим станицам, поблизости от солдатских полков или рабочих центров, комиссары – люди чужие, далекие, и пошла по станицам недовольная волна. «Ишь ведь, дряни, не захотели там, у себя, в Вятской да Калуцкой комиссарить, к нам на Дон приехали». Появились грешки комиссаров, росло недовольство; и стали появляться удалые головы, которым все равно – грош жизнь, лишь бы жилось хорошо родному краю. Старых атаманов вспомнили, водивших на бой когда-то удалую вольницу. Пришла пора. Ударил набат, прошел сполохом по степи, и собрались в круг, как встарь, казаки.
Ярко врезался в памяти этот момент. Гудела, волновалась площадь перед правлением, сбирался отовсюду народ. Слышались речи. Не было ограничений, не было узкой определенной программы: как говоришь, что говоришь. Все говорили, кому что на душу взбредет, и за большевиков, и против большевиков, и за то, чтобы восстание начать, и против него.
Вышел молодой казак, их окружной, он недавно перед этим приехал, комиссаром, что ли, каким был там, и начал говорить, чтобы казаки подчинились Советам и признали власть комиссаров. «Да ето хто говорит? – раздался на площади голос. – Он што, учить нас приехал али управлять нами? Долой его! Он у отца кода дома жил, индюшек устеречь не умел, а тут ишь ты, нас учить приехал; иде ему станицей ай округом править! Долой!». Несмотря на напоминания председателя (не помню, кто им был, атаман ли или выборный кто), оратору так и не удалось закончить своей речи; с жалким, расстроенным видом он слез со сцены и ушел. Стали другие говорить. Лились буйные речи о прежней вольности, о прежней удали казачьей, о своих атаманах. Говорили: «Встанем все как один и прогоним долой незваных гостей!». Гудел сбор. Соглашались все в своей ненависти к пришельцам, комиссарам; а когда крикнули клич: «Записывайся в отряд, братцы!», притихла толпа.
Записался оратор сам, записался сосед бородатый, старик-казак, да я, тогда еще мальчишка, душой и телом живший в тогдашних казачьих делах. Смело вышел, гордо вошел в круг: «Запишите меня». А в ушах зазвенела ироническая фраза, брошенная кем-то поблизости: «Мальчишка, пороху не нюхал, вот и лезет». Обернулся – крикнул: «Что, ай чересчур много его нюхал! Языком болтали, а как до дела, так назад». Потом уже слышны были возгласы: «Кабы мобилизация, так другое дело, а то што – пойдешь добровольцем, ну тут уж ни тебе, ни семье пощады не будет».
Не пришлось никому тогда идти в бой. Брожение на миг как бы улеглось, и лишь месяца через полтора всколыхнулась вольница. Узнал потом, много времени спустя, уже будучи партизаном, что убили старика того, добровольца, который записывался вместе со мной. Жалко было.
Отряд под мелким весенним обложным дождем переправлялся через речку. Беспрерывно била неприятельская батарея, звучно шлепали в воду гранаты, выбрасывая высоко в воздух столбы воды, рвалась в воздухе шрапнель. Быстро идут лодки через реку; сижу, держа винтовку в руках, на носу лодки и, наблюдая и за тем, что делается впереди, и за тем, что позади осталось, присматриваюсь к взрыву снарядов. Вот от хутора к реке подвезли казаки коня напоить. Ударил поблизости снаряд, за ним другой; казака тиной речной забросало, дымом окутало. Конь вырвался и, заржав, побежал. Жив, думаю, казак, слава Богу.
Переехали в заставу. Место утреннего боя. У реки под яром сестра убитая лежала и партизаны, два; все были прикрыты шинелью. Вечерело. Прошли к посту и остановились в саду возле плетня. Мелкий обложной дождь сеял, как из сита. Возле плетня раненый лежал, красноармеец. Рубаха на груди разорвана, голова разбита, мозги видны. Без сознания был он. Глянул безучастно – ни жалости, ни боли не ощутил. Думаю, все равно помрет. Лишь когда подошли другие и потешаться начали, выругался; нехорошо над раненым смеяться. Застава ушла, оставив его на том месте, где он лежал.
В полночь попали на пост. На предложение сменяться отказался – все равно спрятаться от дождя негде было, сесть также, вода по щиколотку кругом. Стали с другом-партизаном в полуоборот друг от друга – наблюдаем. Белесоватый туман разлился над равниной. Светать начало. Наблюдаем, проникая взором в туманную мглу. Впереди зашевелилось что-то в кустах. Щелкнули затвором; фигура показалась. Крикнул: «Кто идет!» Промямлил кто-то что-то. Подняли винтовку: «Подходи сюда». Подошел – оказался свой телефонист, заблудившийся ночью в садах, проводя телефонную линию. Подумал: придется возвращаться так с разведки когда-нибудь, на своих наткнешься. Сробеет часовой, помутится в голове – убьет! Свой убьет – неприятно стало.
