Я еще до этого слыхал от родителей о красоте того ущелья, где протекает Дунай, и теперь мог сам любоваться им. Проезжая это место, мне было весело, но и немного жутко. Здесь горы так близко сходятся, что думаешь, пароход сейчас наткнется на одну из них, но нет, он лавирует между ними. Здесь я видел остатки Троянова пути и таблицу Трояна, которую он здесь вырезал на камне. Но вот пароход выходит из этого ущелья, и опять все, как и прежде, – берег обыкновенный, но есть на берегу одна старая крепость, которую построил сербский вельможа. Мы проезжали через Железные Ворота, довольно опасное место, но благополучно миновали.
Приехали мы в Белград, столицу Сербии, вечером, но высадились на другой день утром. В Белграде долго не жили и через месяца три или четыре отправились назад, в Одессу, так как она была освобождена от большевиков. Это было в 1919 году, поездку обратно в Россию я очень плохо помню, но помню только одно, когда я подъезжал к Одессе, мое сердце радовалось, и я не знал, что делать от радости, но вот пароход вошел в гавань и стал причаливать к берегу, опять я увидел все мне так знакомое и дорогое, я услышал речь, окружающую меня, русскую после иностранной.
Но недолго я находился среди русских, скоро опять большевики угрожали Одессе, и теперь, уезжая из Одессы, я чувствовал, что надолго, а может быть, и навсегда расстаюсь с нею. Опять, как и в первый раз, я уезжал из Одессы пароходом, но на этот раз уже не спокойно, как в первый раз, а под выстрелы большевиков, которые часть города уже заняли.
На этот раз я ехал не через Румынию, а через Болгарию. По дороге я заболел, и когда мы приехали в Софию, я не помню, так как имел сильный жар. Этот раз мы ехали до Сербии остальной путь сухопутно. Мы опять приехали в Белград, жили здесь всего три месяца и отправились в г. Сомбор, находящийся в Бачке в Югославии. Здесь я продолжал свое учение, но уже не в русском училище, а в сербском, здесь я кончил первый класс гимназии. Но и здесь мы долго не жили, всего около года, и переселились в город Земун, где и живем до сих пор.
Я очень многое из моих переживаний забыл, но все, написанное в предыдущих строках, есть все то, что я мог вспомнить. Не знаю, долго ли это будет продолжаться, но надежда, которая была, это бывшая Русская армия в Крыму, но с эвакуированием и этой армии все надежды погасли. И, может быть, долго еще придется ждать возвращения на Родину.
Первым годом, который перевернул всю мою жизнь, был 1917 год. Помню, что мы в то время жили в Гельсингфорсе. Мой отец все время находился в плавании, так что мы все время находились одни. И вот в марте 1917 года вспыхнула революция. С этого времени начинаются всевозможные переживания, которые продолжаются до нашего времени.
Через небольшой промежуток времени после этого большевики заняли Гельсингфорс, и нам пришлось эвакуироваться в Петербург. Помню я, что мы жили в большой квартире совсем без мебели, освещения и отопления. А тут еще начинаются вопросы о том, как прокормиться в эти трудные дни; приходилось каждый день вставать рано утром, чтобы бежать и стоять до полдня в хвосте около лавки за хлебом. Но скоро настали еще более трудные дни. Когда хлеб можно было достать только из-под полы, то есть чтобы никто об этом не знал. Но через год этому трудному времени наступил конец, наступили новые переживания. Папа получил место в Астрахани, и мы перекочевали туда; я не буду описывать наше путешествие в холодных товарных вагонах и переправу через Волгу зимой, в январе месяце, при 30° морозе, когда все плохо одеты, совсем не по-зимнему.
В Астрахани мы прожили около года, причем эта, астраханская, жизнь была немного лучше петербургской жизни. В Астрахани мы поселились в доме священника и не могли ни о чем поговорить, чтобы кто-нибудь не подслушивал за дверями. Один раз, когда папа остался ночевать на корабле, а мы остались ночевать в комнате, вдруг ночью раздались выстрелы, и через несколько минут толпа матросов, еле державшихся на ногах, ворвалась в наш дом. Не могу даже описать тех ужасов и смятения, которые продолжались до конца обыска. Толпа пьяных матросов ворвалась ночью к нам, в нашу комнату и спросила, где находится наш отец, но, по счастью, он ночевал на корабле, в довершение всего они отняли у нас два теплых зимних пальто; но всему приходит конец, настал конец и этой жизни, и мы, можно сказать, спасены. На небольшом катере мы в страшную бурю, обходя встречные льды, переправляемся через Каспийское море в Петровск. С этого времени начинает наша жизнь улучшаться. Как мы приехали, нас засадили, чтобы разузнать, кто мы такие. Через месяц нас выпустили, и мы поселились в загородном общежитии. Здесь мы могли не беспокоиться и не бояться ночных нападений, не боялись, что явятся матросы и отнимут последнее, что мы имеем.
