Прожив около полугода в Петровске, мы совершаем длинное путешествие «на волах и лошадях» в Екатеринодар. Поселившись в Екатеринодаре, в вагоне, в 5 верстах от города, мы каждый день вставали очень рано, так как разносчики, кричавшие снаружи, не давали спать; обедали всегда в офицерской столовой. Кончилась и эта жизнь; мы переселяемся в Новороссийск. В Новороссийске мы поселяемся в общежитии бывшей школы, здесь мы часто подвергались опасности, так как находившиеся в горах «зеленые» часто делали разбойничьи набеги на город. Раз «зеленые» убили двоих из этого общежития, что навело смятение и ужас на нас, с этих пор по ночам стояли сильные караулы около ворот этого общежития. Папа тогда был помощником заведующего транспортами, и его перевели в Севастополь. Здесь наша жизнь еще более улучшается. Мы имели казенную квартиру, отопление и даже получали каждый день дармовой хлеб. Так мы прожили около полугода; кажись, о чем бы горевать, но судьба решила иначе, мы переезжаем в Константинополь, здесь жизнь повернулась к худшему, приходилось добывать деньги на пропитание, так как жалованья папа не получал иногда по нескольку месяцев. Живя в Константинополе, мы узнали…[187]
Что было в 1917 году, когда начался переворот в России, я очень смутно помню, потому что был еще тогда мал, но кой-какие события припоминаю. Я еще не понимал хорошо, что происходило вокруг, но замечал на окружающих меня лицах некоторое волнение. По улицам ходили солдаты, матросы с красными кокардами на груди. Изредка слышна была ружейная стрельба. На некоторых улицах собирался народ и о чем-то разговаривал и кричал. Я смотрел на это все в недоумении и не мог себе объяснить, что происходило. Помню, что с каждым днем усиливалась стрельба на улицах. Нельзя было выходить поздно из дому. Питание стало ухудшаться: хлеб трудно было находить, а если и удавалось найти, то с большим трудом и очень плохой. Когда наступила зима, в комнатах стало холодно, ибо топить было незачем[188]. Такое же самое положение было и в 1918 году.
Однажды перед самым нашим домом происходила перестрелка между большевиками и солдатами-добровольцами. В нашу квартиру заходили солдаты, делали обыски, но ни разу ничего не забрали. Я стал ужасно бояться их, и когда они появлялись на пороге, я удирал куда-нибудь и прятался. Все в доме волновались и не знали, что делать.
Помню был какой-то праздник большевистский – «День бедности», когда по улицам ехала большая телега с несколькими мужчинами и бабами, останавливалась около каждого дома, и мужчины и бабы выносили из него все то, что им нравилось. Чуть ли не каждый день в городе менялось правительство: один день были большевики, другой – французы, третий – греки, добровольцы и так далее.
В порту стоял добровольческий и французский флот, который по целым дням обстреливал окрестности города.
В 1919 году я выдержал экзамен в 1-й класс Одесской 7-й гимназии, но занятия там шли неаккуратно ввиду того, что были большие беспорядки, и часто не было уроков по целым неделям. Очень многие принуждены были уезжать за границу и оставлять свою Родину, обливающуюся в крови. Каждый день было бесконечное множество расстрелов, и много хороших людей невинно страдали и погибли. С каждым днем, с каждым часом становилось все невозможнее и страшнее жить. Могли каждую минуту прийти в квартиру и потащить всех в «чрезвычайку» на расстрел. Жить в холодной комнате, ничего не евши, и трепетать все время над своей жизнью было больше невмоготу, и вот 24-го декабря 1919 года вся наша семья села на пароход и, после больших мытарств, претерпевших на нем[189], прибыла в Варну – болгарский порт. Пробыв некоторое время в Варне, в карантине, мы, через Софию, приехали в Белград.
В 1917 году мне было лишь десять лет, поэтому события того времени большого впечатления на меня не произвели. Наоборот, перемены, последовавшие вслед за событиями февральских дней, нравились мне своей новизною, тем, что выходили из рамок обычной жизни, – все эти сборища, митинги, волнения, красные флаги и банты – все это привлекало ко мне свой интерес[190]. С любопытством смотрел я на процессии, ходившие по городу и распевавшие «Марсельезу», на толпы матросов и солдат, бродивших по улицам с развязным видом, на суда, разукрашенные красными флагами и т. д. Всюду были разговоры лишь о революции, о том, что творится в Петрограде и Москве. Знакомые наши приходили со взволнованными лицами, но меня все это лишь интересовало своею внешней стороной. Я не вникал еще в самую суть всего этого, не понимал значения всего происходившего…
