Но вот как бы туча какая-то стала надвигаться на город. Тревога повисла в воздухе. Разгон Учредит<ельного> собрания – и вслед за этим беспорядки и разгул разнузданной черни! Из тюрем выпустили преступников, по вечерам – стрельба! Обыски, реквизиции! Вздорожание продуктов, очереди, продовольственные карточки! Проникла тревога и к нам, и на этот раз охватила и меня. Боязнь за жизнь близких и свою не давала мне покою. Со страхом возвращался я вечером (я был во второй смене) из гимназии. Все ли дома благополучно? Не случилось ли чего? Но нас пока не трогали. Гораздо значительнее было то, что трудно было доставать продукты, и голодный желудок часто давал себя чувствовать. Все меньше и меньше хлеба, все хуже и хуже обеды. Да и прислугу опасно держать. Еще чего доброго что-либо не понравится ей и донесет в «чрезвычайку». Пришлось рассчитать, но она не захотела уходить, пошла в профессиональный союз, и отца вызвали в трибунал. Несколько женщин, судьи, галдели, галдели и постановили: рассчитать можете, заплатив жалованье за 2 месяца вперед. Отец отказался, они заявили тогда, что примут свои меры. Но мер своих провести не успели, так как на следующий день утром услыхали мы часов в 6 крики, топот и, бросившись к окну, увидели входящие немецкие отряды колонистов, а за ними добровольцев. Лошади и орудия разукрашены лентами и зеленью. В толпе трехцветные флаги. Изо всех окон высунулись люди, машут платками и восторженно кричат: «Ура!» Общая восторженность охватила и меня, и я тоже принялся кричать. Вместе с этим криком точно камень свалился с груди и как-то дышать даже стало легче. Вздохнули свободнее и все родные. Улучшилось несколько и продовольственное положение. Но все это продолжалось недолго. Большевики с большими силами подступили к городу и заняли вновь его. С ожесточенной яростью набросились они на жителей, снова пошли расстрелы, обыски и все атрибуты русской революции.
Но судьба хранила нас и на сей раз, хотя положение еще более обострилось. Правда, у нас реквизировали комнату, сами мы жили только в двух, ибо остальные нечем было отапливать, и настроение было тревожное, но никого из нас не требовали в «чрезвычайку», поместившуюся рядом с нашим домом. В гимназию я ходил неаккуратно, так как занятия не всегда были. Больше сидели все дома, запирались на всевозможные замки, щеколды, болты и цепи. В городе носились всевозможные слухи, один нелепее другого, и обыватели им верили. То, говорили, идут петлюровцы, то какой-то особый отряд Добровольческой армии, то французы. И вот действительно в конце концов пришли французы, а с ними и греки. Снова восторженный прием, снова овации, и чествования, снова контрразведка и т. д.
А затем опять, несмотря на всевозможные обещания, город сдан большевикам, затем – в руках гайдамаков, затем – чехов и словаков, затем – снова французов и так до 1919 года. Все эти смены власти лишь способствовали грабежу и вообще беспорядкам, так как в промежутках между уходом одной и приходом другой царила анархия.
Мать моя заболела на нервной почве. Мы решили уезжать из России. Началась распродажа, хлопоты, волнения. Много было желающих ехать, мест же мало на пароходе. Я в то время был болен, поэтому не помню всех перипетий этих дней. В последнюю минуту моя бабушка и тетя отказались ехать, ссылаясь на неизвестность того, что нас ждет впереди. Трогательно было наше прощание с ними, и 24 декабря 1919 года пароход Добровольного флота «Витязь» принял нас на свой борт, и в 3 часа дня мы отчалили от России. Я испытывал какую-то неопределенную тоску, но она скрашивалась ожиданием лучшего будущего, манившего своею загадочностью вперед. 26 декабря прибыли мы в Варну. Настроение у меня было самое мрачное. В город нас не пускали и отправили в карантин, где и пробыли мы до 1 января 1920 года. Время это было очень тяжелое. В незнакомой земле, среди недружелюбных болгар, и мы торопились выехать отсюда. Но в Софии отец заболел, так как простудился, и пришлось задержаться на месяц. В конце концов, преодолев все препятствия, прибыли мы в Белград, были здесь, как одни из первых русских, прибывших сюда, очень гостеприимно приняты, и уже через неделю ехали на место своего назначения. Таким образом, Русская революция пощадила нашу семью, и мы избегли каким-то чудом всех ее опасностей, жертвами которой сделались многие другие семьи.
