После того, как расформировали наш корпус, мне пришлось работать на постройках в Болгарии, чтобы добывать себе пропитание. Так проработал я семь месяцев. Приходилось задавать себе такой вопрос: «Что? Буду ли я учиться?» Ответа на этот вопрос, конечно, не было, откуда взяться. И я иногда задумывался об этом, сидя в яме до тех пор, пока болгарин не подгонит меня. Я тогда вскакивал и продолжал свое дело, боясь, чтобы хозяин не высчитал из моего жалованья. Когда я приходил домой, измученный, весь разбитый, то и тогда я не мог заснуть долго, все время меня мучил этот вопрос, в конце концов я засыпал. Но во сне мне снилось, как когда-то мы сидели за партами и учились. И от этого я просыпался и видел ужас. Палатка, под которой я жил, промокла от дождя, и вода лилась мне на голову. Я вскочил с постели и до утра уже не мог заснуть.
Один раз я задержался на работе до позднего вечера. По дороге я все время почему-то думал о России, о родных. Не успел я подойти к своей палатке, то услышал, как мне кричали: «Тебе письмо из России!». Я не мог поверить этому до тех пор, пока не увидел своими глазами. Схватив письмо, я долго от волнения не мог его открыть. Но когда я открыл и с усилием прочитал его, я узнал, что дома из семьи, которая была из девяти человек, осталось в живых только три человека, то есть мама, брат меньше меня и дедушка. И что они очень голодают. Я тогда решил ехать в Россию, чтобы помочь родным, хотя и не думал о том, чем бы я мог им помочь. Я все же усиленно работал, собирал по стотинке денег, чтобы в крайнем случае хотя бы послать родным. Проработав так недели две, я пришел к хозяину за деньгами. Хозяин мне на это ответил так: «Бог прислал телеграмму о том, что денег мне не надо давать, потому что я их не заслуживаю». Долго я просил его, чтобы он хотя половину отдал. Пошел к полицейскому, но тот потребовал с меня еще больше того, что я заработал. И так я остался без денег, и сам в Россию не поехал, и ничего не послал. Но тут прошел слух, что мы будто поедем в Чехию, в какую-то гимназию. Все мы радовались, хотя много этому не верили. Но в конце концов этот слух стал осуществляться. Мы уже узнали день отъезда. От радости я уже забыл и про того болгарина, который мне не отдал деньги. Нам дали по 15 лев<ов> суточных. Посадили нас сорок человек в один товарный вагон, который был, конечно, без разных приспособлений. В вагоне было страшно тесно. Один раз ночью я проснулся от того, что нечем было дышать, и увидел, что на моем лице лежит пара каких-то ног. Я с усилием выкарабкался, поезд, к счастью, стоял на станции, выскочил из вагона. Доехали мы так до Софии. И узнали, что визы нам еще не готовы, и пришлось еще ждать целую неделю.
На 15 лев<ов>, которые нам дали, конечно, в то время прожить было невозможно. А голод давал себя чувствовать. Я продал сперва одну пару белья, конечно последнюю, потом шинель, а затем уже снял с себя нижнее белье и тоже пустил туда же. В конце концов я приехал до Тржебовой в одном верхнем белье и с пустым ящичком.
Жил я в Донской области 8 лет, хорошие у меня остались оттуда воспоминания, когда так славно играл во всякие игры с товарищами. Только лишь и знал: баловаться, есть и спать. Но когда мне пошел девятый год, повели меня первый раз в школу учиться азбуке. Проучился я там три года, и меня отдали в Донской кадетский корпус, и тут жилось очень хорошо, но к нашему глубокому несчастью, постигло нас бедствие, и мы принуждены были <очутиться> далеко от своей Родины, в Египте. Хорошо прожили там три года, купались в Суэцком канале, кушали финики, один из кадет застрелился, и еще два ученика и офицер умерли, случилось несколько пожаров, но в общем провели эти три года очень хорошо. Как не хотелось, но все ж таки пришлось уезжать из Египта. Из Египта я поехал в Константинополь, прожил в нем две недели, ввиду плохих обстоятельств, и поехал в Болгарию. В Болгарии я прожил 6 месяцев, но очень и очень плохо, отношения между болгарами и русскими были весьма враждебные, кушанье было плохое, приходилось работать при холоде на постройках, чтобы заработать кусок хлеба.
Ввиду того, что в Болгарии было много большевиков, то они не хотели, чтобы название нашей школы было Донской кадетский корпус, и их представители настояли на том, чтобы расформировали наш корпус, и тогда наш директор генерал Черячукин начал всюду рассылать письма, во всякие учебные заведения, нет ли где мест, чтобы послать туда кого-нибудь из нас. И вот я попал в гимназию Всероссийского союза городов <в> М<оравской> Тржебове.
