В 1918 году я приехала в Прагу из России. Был Новый год по новому стилю. Многочисленная толпа сразу обратила свое внимание на нас, одетых, точно в любую сибирскую зиму, в меховых шапках с ушами, шубы и высокие калоши. В то время я была гораздо меньше ростом и в своей длинной шубе походила на неуклюжего медвежонка. В усадьбе моего дяди я служила предметом для насмешек. Не зная ни одного слова на здешнем языке, я коверкала их, перемешивая с немецкими, объяснялась руками (и ногами) непонятливым чехам, когда хотела знать, который час или попросить воды. Конечно, после долгих усилий я стала говорить и понимать по-чешски, но для этого понадобилось немало времени.
После трехмесячного пребывания в Праге мы уехали в Словакию, где прожили два года. Там я росла, как полевой цветок, совершенно без присмотра. Целый день пропадая в саду на яблонях, в лесу за малиной и в речке, вернее в широком ручье, протекающем сразу за нашим двором. Уходя часов в пять утра в лес, я возвращалась поздно, часов в восемь, усталая, голодная, но все-таки веселая, черная от загара и с полным ведром малины. Сразу после маленькой закуски я бежала к речке и с удовольствием погружалась в теплые воды, разгоняя уток и гусей, до моего появления мирно плававших по гладким водам, а теперь с криком и гамом разлетевшихся в разные стороны. Прохладные воды возвращали мне опять силу и, не чувствуя уже болей на босых ногах, порезанных и исцарапанных колючками, я летела стремглав на конюшню, к лошадям, и в хлев – посмотреть на маленьких хрюшек, потом опять в сад.
Два года пролетели как стрела. Пришлось переехать опять в Прагу. Небольшая квартира, которую мы занимали, была недалеко от главной улицы, центра Праги. Тут-то была самая тяжелая жизнь, папа в России в неизвестности, страх за жизнь горячо любимых брата и сестры, все это сделали свое дело. После я была отдана в немецкую школу. Но я не могла учиться. Плохо владея этим языком, я выбивалась из сил. Наконец пришло известие, что многие из моих родных расстреляны, и мой любимец дядя сошел с ума. Я больше не сомневалась в том, что мой отец, сестра и брат уже мертвые, как вдруг двадцатого февраля 1921 года я получила первое письмо от папы. Он писал, что они страшно бедствуют, но, слава Богу, все живы и здоровы. Мое сердце наполнилось счастьем, и я, как бешеный зверь, металась из комнаты в комнату в безграничной тоске. Но жизнь не позволяла много заниматься лишь собой. Это было самое ужасное время в моей жизни, которое, наверное, и на старости лет заставит содрогаться. Затем я поступила в гимназию, где и учусь до сих пор.
Первое большое событие, происшедшее, когда мне было пять лет, – это объявление войны с Германией. Жили мы тогда в имении около города Дубно. Было рождение моей старшей сестры. У нас собирались папины товарищи по полку. Когда все сидели за столом, вошедший лакей сказал, что денщик одного офицера просит последнего. Офицер ушел и вернулся, он был очень бледен. «Господа, объявлена мобилизация», – сказал он, и моментально все стали прощаться. Мама стала укладывать вещи, но была так взволнована, что не знала даже, что брать. Решено было ехать в Петербург на зимнюю квартиру.
