На следующий день рано утром мы уже сидели в поезде, который вез нас в Петербург. Сестры мои, не останавливаясь нигде, уехали, а мы с мамой остались у тети на месяц в Москве. Потом меня отдали во французскую гимназию св. Екатерины в Москве. Я была пансионеркой. В восемнадцатом году, когда вспыхнула революция, мама с сестрами переехала в Москву. Я, как сейчас, помню эту ужасную канонаду. Обстреливали телефонную станцию, находящуюся рядом с нашим пансионом. Конечно, ни одного целого стекла во всей гимназии не нашлось. Когда же водворились большевики, меня взяли домой (это было в конце года), и пробыв все лето на даче у тети в Пушкино, мне совсем не хотелось опять учиться. Приехав в Москву в конце августа, я проводила время следующим образом: утром в восемь часов я шла с горничной в очередь за молоком, потом за хлебом и т. д. За обедом, во время которого мы ели одну картошку, приходил со службы зять и всегда приносил только одни удручающие вести. Аренду с имения мы не получали, и потому приходилось довольствоваться большевистским хлебом, который покупался по карточкам. Все это было ужасно, но я к этому очень скоро привыкла и даже находила особую прелесть в обысках, производимых большевиками почти каждый день. В это время Украина отделилась от России, и сестра, выхлопотав украинские паспорта, увезла нас в Киев. Что мы терпели во время дороги, трудно было бы рассказать. Мы наткнулись и на Зеленого, и на Махно, и я удивляюсь, как мы доехали живыми и даже здоровыми. В Киеве были немцы, и погромов никаких не было. Но скоро пришли большевики, и беспорядки опять начались. Потом пришли добровольцы, и когда последние отступали, мы уехали в Одессу. Повсюду свирепствовал тиф, и нас не выпускали из вагонов, так как больные лежали на вокзалах. В Одессе мы прожили около трех месяцев и уехали в Варну. На пароходе «Россия», на котором мы ехали, все заболели тифом, и прямо с парохода нас отправили в «державную больницу». Мы с мамой лежали в одной палате. Каждый день приходил болгарский доктор и, посмотрев на маму, говорил: «Еще не умерла? Вспрыскивайте ей мышьяк». Все это я слышала каждый день, так как я была в беспамятстве только одну неделю. Потом нас перевели в другую палату, и через несколько дней к нам пришли мои сестры. Когда они вошли, мама, пришедшая в себя, посмотрела на них и сказала: «Как их зовут, что-то очень знакомые лица». Сестры были еще настолько слабы, что не могли идти сами, и когда им пора было уходить, их вывели. Когда я первый раз попробовала встать на ноги, то так и села обратно на кровать. Ноги тряслись и подкашивались, и пришлось ползти на четвереньках. Пробыли в больнице с мамой мы около двух с половиной месяцев. Сестры выписались раньше. На Пасху мы были все вместе, на квартире, которую наняла сестра. Одну неделю прожили мы покойно, но приходилось думать, что будет дальше? Один наш знакомый предложил ей место в ресторане, и мама сразу согласилась. Тут старшая сестра заболела возвратным тифом, нужно было ее лечить, и я стала продавать газеты. Сначала я не могла привыкнуть, так как еле стояла на ногах. Заработок был очень скудный, и я была горда тем, что помогаю хоть чем-нибудь маме. Весь год прошел так. Мама ушла из ресторана, так как обварила себе руку горящим маслом и не могла больше работать. За квартиру платить было невозможно, и мы переехали в общежитие.
В это время армия ген<ерала> Врангеля наступала, и мы, думая, что конец большевизму пришел, вернулись в Россию, в Севастополь. В Севастополе меня поместили в пансион имени ген<ерала> Врангеля, в котором я пробыла ровно три недели и должна была уехать, так как большевики подступили к самому городу. Весь день тянулись телеги с вещами. На пристани мы ждали всю ночь, и когда начало светать, французский катер подобрал нас и еще несколько семей и отвез на пароход «Георгий Победоносец». Пароход был огромный, но машины его были испорчены, и другой должен был тянуть его на буксире. Когда мы вышли в море, поднялась страшная буря. Мы находились на палубе, ветер бушевал, пароход качало, но я чувствовала себя отлично. Когда пароход стал на рейд в Галлиполи, я заболела воспалением легких и, несмотря на то, что мама хотела положить меня в трюме, осталась на палубе. Потом приехал катер и отвез нас в Константинополь. В Константинополе мы жили около двух лет. Сначала в лагере «Сиркеджи», потом меня поместили в пансион, мама устроилась на службу, а сестра переехала в другое общежитие. При последнем путешествии мы совершенно потеряли след моей сестры Ирины (той, которая была больна возвратным тифом в Варне). Она села на другой пароход и уехала в Африку. Только через год мы узнали, что она жива и живет в Тунисе. Мама считала ее погибшей и не хотела верить, что она не умерла. Потом получили письмо из Москвы от тети и от сестры, которая замужем в Польше.
