В это время мы жили в имении во Владимирской губернии. Везде говорили о большевиках и о том, что надо бежать. Вначале мне казалось это забавным. Большевики мне казались разбойниками. Я думала, зачем от них бежать, когда отлично можно их победить, но все же мысль о побеге меня очень занимала; меня только удивляло, почему все такие грустные, взволнованные и озабоченные. Удивляло меня и то обстоятельство: как-то сразу у нас стало меньше служащих, а те, которые остались, по большей части были как-то грубы и непочтительны к моим родителям. Постепенно мое беззаботное настроение пропадало, и я поддавалась общему грустному, даже не грустному, а тяжелому настроению. Было решено бежать в Москву как можно скорей. Я была страшно рада, не отдавая себе еще ни в чем отчета, я уже страшно боялась большевиков. Все ночи никто из старших не спал, все как будто чего выжидали. В одну из таких беспокойных ночей на наш дом напали большевики. Я проснулась от ужасного крика и шума, я страшно испугалась и побежала будить мою M-le, но все уже давно были на ногах. С моим братом сделался сердечный припадок, мне показалось, что он умирает, и я стала дико кричать и реветь. Большевики боролись еще во дворе врукопашную с нашими крестьянами. Я в исступлении все время кричала и бросилась по лестнице вниз. Большевики победили и ворвались в дом. По дороге я встретила мою старую няню, которая меня подхватила и куда-то понеслась со мной. Мне было плохо, дальше я ничего не помню. Когда я пришла в себя, мы ехали на простой телеге на станцию. Потом я узнала, уже по рассказам, что большевики разграбили весь дом, арестовали моих родных, но в конце концов напились, и мы в ту же ночь бежали.
До Москвы мы добрались благополучно. В Москве было тоже страшно неспокойно. Все были в каком-то странном, как мне казалось, в безумном состоянии. Все стали страшно нервными и раздражительными. Несколько раз нападали на наш дом, врывались в квартиру с обысками, арестовывали родных и куда-то увозили. Все это время было страшно тяжелое. Убили много родных, родственников и знакомых. Мы остались жить в Москве. Мама служила, но ее жалованья далеко не хватало. Мой старший брат, которому в то время было 11 лет, тоже работал. Мы три года потеряли в физических работах, и, конечно, об умственном труде и думать было нечего. В Москве был голод. На улицах валялись трупы умерших с голоду людей и животных. В это время я уже вполне сознавала весь ужас. Умерших сваливали, как ненужный хлам, в общие могилы, нет, даже не могилы, а ямы, и зарывали, конечно без отпевания.
<19>17–<19>18–<19>19–<19>20–<19>21 годы были очень и очень трудные и тяжелые, а особенно <19>19–<19>20 годы. <В> <19>22 году мама решилась расстаться со мной и братом, и мы вместе с тетей приехали сюда. Да, мама даже с удовольствием отпустила нас, ведь мы бы в России не могли получить абсолютно никакого образования. Моего старшего брата исключили из гимназии за то, что он сын инженера, а не рабочего. Очень много было ужасных переживаний, опасений, я понимала, что я нужна маме, и всеми силами старалась ей помогать.
Здесь, на чужбине, для меня началась новая жизнь, и все прошедшее мне кажется каким-то ужасным кошмаром.
Жил я в 1917 году в гор<оде> Владимире, на Клязьме. Февральская революция во Владимире, как почти во всей России, была бескровной, ограничилась несколькими инцидентами: толпа жестоко избивала губернатора, губернаторшу и полицмейстера. Их вели в городскую тюрьму. Участником этого зрелища я не был, но мне передавали очевидцы, что дело происходило так. Когда после ареста губернатора с женой вели в тюрьму, толпа, окружавшая их, становилась все больше и больше. Было много женщин. Они-то на них и набросились. Толкали на мостовую, они падали, их подымали и опять бросали. А затем все было спокойно приблизительно до июля. В июле местный совет с<оциал>-д<емократов> в контакте с нижегородским совдепом, как видно, захотел поднять восстание, чего все испугались. Большевики кричали во всю глотку, что никого не пустят в красный уже Владимир, а если и придут контрреволюционеры, только через их трупы. Явился из Москвы полк<овник> Верховский с казаками и юнкерами, большевики тут же капитулировали, и тем дело окончилось. И опять все спокойно до октября 1917 года. Занятия шли нормально, но голодали, по-прежнему ходил на спектакли и в кинематограф.
