Второй период большевистской власти отличался особенно тяжелым характером, происходили расстрелы и обыски, а также много других неприятностей. Через несколько месяцев казаки опять заняли город и уже окончательно утвердились. В гимназии начались занятия, и жизнь пошла своим чередом. Так я доучился до третьего класса, когда пришла весть, что по всем фронтам отступают и городу грозит опасность. Мы спешно собирались и переехали в Ростов, а на следующий день Новочеркасск был взят. С этого момента началось повальное бегство. Пути от Кавказской до Ростова были загромождены составами поездов, нагруженных беженцами, мы выехали с трудом под заунывное завывание заводских гудков в Ростове и пушечные выстрелы, там начались рабочие беспорядки. По пути уехал к большевикам машинист, вместе с одним паровозом (их было два), и пришлось искать другого. На поезде ехало несколько иностранных миссий, в том числе и чешская. Отец был выбран комендантом поезда. По дороге, когда не было топлива, приходилось пассажирам вылезать из вагонов, пилить сваи, носить воду и т. д. Несмотря на эти неудобства, мы благополучно доехали до Новороссийска. В Новороссийске отец устроил нас на пароход «Ганновер». Отец остался в Новороссийске. На пароходе было большое смятение и беспорядок, грузились не только те, кому следовало, но и кто попало. Наконец после долгого ожидания и слезных прощаний с отцом пароход, прогремев прощальные гудки и при криках «ура», медленно тронулся, поплыли родные берега все дальше, дальше и дальше. Невольно наворачивались слезы, видя исчезающую в туманном облаке Родину. Долго еще виднелись горы Крыма на голубом фоне неба, и вряд ли нашелся такой человек, который бы не плакал. Наконец горы исчезли вдали, и на душе стало пусто и обидно, и невольно зарождались мысли – что-то будет впереди. На следующий день показались вдали дикие горы Малой Азии. Пароход поспешно приближался к чужим, неприветливым берегам. Глаза искали входа в Босфор, и зарождалось невольное любопытство к чужим и незнакомым видам и пейзажам. Наконец подошли к Константинополю, здесь все пассажиры высыпали на палубу с любопытством, смешанным с удивлением, смотрели на столицу мусульманского государства.
Простояв несколько дней в Константинополе, отправились в Тузлу, а оттуда, после дезинфекции, на Принкипо, где и поселились в Hôtel de la Plage. Там мать заболела. Через два месяца приехал из России отец и увидел около пристани своего сына, ходящего с вывеской для того, чтобы хоть немножко облегчить существование.
Вскоре мы переехали в Константинополь, где я поступил в Нератовскую школу; проучившись там два года, я уехал в Болгарию. В Болгарии жилось очень трудно, маму тянуло в Чехию, где находились мои братья. Прожив год в Болгарии, нам удалось приехать в Чехию, и я поступил в гимназию В<сероссийского> с<оюза> г<ородов>.
В это время я учился в Коммерческом училище и состоял учеником 4 класса.
Был такой период, когда Россия переходила от Великой войны с Германией в гражданскую. Мы, ученики, много переживали, не зная, что же ждет нас впереди. По улицам города мелькали красные флаги, и как-то грустно становилось, смотря, как по улицам мчались грузовики с матросами, вооруженными с ног до головы. Наши занятия в училище нередко прерывались стрельбой по городу, и мы должны были, крадучись по улицам, пробираться домой, так как анархисты выступили против большевиков. И так это часто было, что мы уже привыкли к выстрелам и жужжаниям пуль в воздухе. Разгар революции все усиливался и усиливался. Иногда приходилось сидеть по несколько дней без воды и хлеба, так как по улицам шли бои, а вместе с тем и занятия тормозились. Почти так же прошел и 1918 год, но под конец значительно было легче, так как украинская власть значительно выделялась от большевистской. Это каждый раз перемена власти сильно влияла на нервы, ибо каждый раз слышались орудийные выстрелы и трещание пулеметов, обыски и проч<ее>. Но вот наступает Добровольческая армия, и многие ждали ее с радостью, избавиться от красного ига.
