Понадобилась такая коляска и Сергею Петровичу Васильеву. Как только два молчаливых, здоровенных, смуглых парня с черными волосами и широкими, нерусскими лицами с чуть раскосыми глазами усадили полковника ВВС в отставке Серёгу Васильева, боевого лётчика-асса, он угрюмо опустил лицо. Ему было больно видеть ангары вдалеке и военно-транспортные самолёты, хотя он всю свою жизнь летал на "мигарях". Ещё больнее Серёге было держать голову опущенной. Три месяца назад ему сделали в госпитале Бурденко чертовски сложную, но совершенно бесполезную операцию на гортани и это давало о себе знать при каждом повороте или наклоне головы мучительной болью.
Один из санитаров увидев, как побледнело от боли лицо полковника Васильева, наклонился над ним и приложил свою широченную, крепкую ладонь к его рту. Серёге показалось, что прежде, чем ладонь парня легла на его рот, она, словно бы засветилась бело-голубым, золотистым сиянием. Рука парня мягко, но плотно прижалась к его рту и странное дело, уже через несколько секунд нестерпимая боль куда-то отступила и бывшему военному лётчику, в общем-то молодому ещё мужику, Серёге не стукнуло ещё и сороковника, почему-то подумалось, что та патронажная сестра, которая сблатовала его отправиться в хоспис под пальмами, не соврала ему и он действительно уйдёт из жизни без боли и мучений, позагорав напоследок полгода или чуть больше на берегу Тихого океана.
Ну, как раз чем-чем, а пальмами и Тихим океаном его трудно было удивить. Летал он над этим океаном, перегоняя как-то раз на Филиппины аэропланы. Правда, загорать под пальмами ему там так и не пришлось. Та командировка была очень суетной, напряженной, да, и филиппинские власти относились к ним весьма настороженно, но оно и было понятно, ведь их воякам нужны были одни только новейшие самолёты, а отнюдь не любопытные взгляды русских пилотов. Так что Серёга был вовсе не прочь позагорать полгодика на белоснежном пляже, чтобы потом тихо и мирно двинуть кони.
Вчера вечером патронажная сестра снова навестила Серёгу Васильева и предупредила, что завтра утром в десять тридцать он улетит на Тумареа, а потому ему следовало проститься с близкими и сделать последние распоряжения типа написания завещания и тому подобного. Ничего такого ему делать было не нужно. Вот уже пять лет, как Серёга был в разводе. Свою квартиру он благородно оставил жене и дочери, которая и раньше его даже в упор не видела. Завещать своей бывшей, сестре и брату кроме правительственных наград ему было нечего, а его родителям и так всё было ясно — их сын не стяжал никаких богатств.
Лицо матери не просыхало от слёз, но вчера вечером, поняв окончательно, что её Серёженька уходит навсегда, она всплакнула лишь разочек и на том успокоилась. Сборы были недолгими, да, и собирать в дорогу было нечего. Представитель хосписа, который был у них неделю назад, доходчиво объяснил, что с собой ему брать ничего не нужно и вообще посоветовал отнестись ко всему так, словно он не улетает на далёкий остров, а своим ходом отправляется на кладбище. Родителям же Серёги он дал клятвенное обещание, что каждую неделю они будут получать от сына письма и даже фотографии. Если бы их сын мог говорить, то это были бы ещё и звуковые письма на лазерных дисках.
В семь утра двое дюжих санитаров поднялись в их квартиру и на руках отнесли Серёгу вниз, к большому, красивому автобусу. Все беды полковника Васильева начались чуть более года назад, когда он угодил в автокатастрофу. Компрессионный перелом позвоночника сделал его инвалидом. Ноги отказали напрочь, но это, как оказалось, были ещё цветочки. Не успели коновалы подлатать его, как у него был обнаружен рак гортани, который развивался столь стремительно, что даже сложнейшая операция уже ничего не смогла дать ему. После неё он лишился ещё и дара речи и мог теперь только мычать, да, хрипеть.
Тело Серёги Васильева всё ещё было большим, крепким и мускулистым. Он даже легко выжимал пудовую гирю, но вот жить ему оставалось не более полугода и он по этому поводу не мог даже выматериться. Раскатывать в тоске по отцовской квартире на инвалидной коляске и принимать время от времени гостей, сослуживцы часто навещали своего командира, Серёге было очень тяжело и потому, как только та медсестричка, которую прикрепили к нему в поликлинике, упомянула о хосписе под пальмами далекого острова Тумареа, он тотчас согласился. Последние две недели только и делал, что рассматривал толстый, красочный альбом-буклет на русском языке, в котором было множество фотографий этого острова и его обитателей, высоких, красивых мужчин и женщин, а также их полудохлых гостей, которые приехали туда помирать из самых различных стран мира.
