К нему стало приходить понимание. Он явно спит. Он заперт в своем сне. Вот – кошмарный антураж, одновременно знакомый и незнакомый. Вот задание без всякой логики, но являющееся искаженным отражением того, чем он занимался, когда в последний раз бодрствовал – когда «Гильгамеш» находился на орбите серой планеты. Он по-прежнему находится в стазис-камере – и видит сон.
Но, конечно же, в стазисе снов не видят. Даже Холстен достаточно хорошо помнил научные основы, чтобы это знать. Сны не снятся, потому что процесс охлаждения сводит активность мозга к абсолютному минимуму, подавляя даже работу подсознания. Это необходимо, потому что не сдерживаемая мозговая активность во время насильственного ничегонеделания в период долгого сна привела бы к сумасшествию. Холстен прекрасно помнил, что они уже теряли человеческий груз: возможно, у этих мучеников все было именно так.
Его странно успокоило осознание того, что его стазис-камера начала отказывать на каком-то глубоком, механическом уровне, так что он потерялся в собственном разуме. Он попытался представить себе, как сражается со стазис-камерой, ползет вверх по крутому склону изо льда и препаратов, чтобы проснуться, как стучит в неподвижную крышку гроба, похороненный заживо внутри принявшего форму корабля мавзолея, воздвигнутого в честь нелепого нежелания человечества сдаться.
Все это не запустило у него выброс адреналина. Его разум упрямо отказывался покинуть самодельную камеру в ангаре для шаттлов, пока он медленно разбирал оставленные ему файлы. И, конечно же, это был сон, потому что они были все о том же: новые сведения об устройстве Гюина, аппарате для загрузки, которую тот целиком вырвал из заброшенной станции терраформирования. Холстен создал себе сон с административным чистилищем.
Шли дни… или, по крайней мере, он ел и спал – и ему выносили ведро. Он не ощущал, чтобы вне клетки происходило что-то осмысленное. Он не понимал, зачем нужны все эти люди – если не считать того, что они проживают день за днем, заставляют его переводить и умножают свою численность. Эта популяция выглядела странно-сиротски: словно вши, расползшиеся по кораблю-ковчегу, которых «Гилли» может изгнать из своих помещений в любой момент. Видимо, они начали свою жизнь как груз – но как давно? Сколько поколений назад?
Они продолжали смотреть на него с тем же странным благоговением – словно на пойманного полубога. Только когда они пришли побрить ему голову, он до конца это понял. Все они, похоже, волосы не обрезали, но им было важно, чтобы у него оставалась только короткая щетина. Это был знак его статуса, его инакости. Он был человеком прежних времен, одним из первоначальных.
«Как и Фрай Гюин». Эта неприятная мысль наконец развеяла его довольно милую иллюзию, что это какой-то кошмар криосна. Продираясь сквозь сложные философские трактаты относительно результатов процесса перезагрузки, он получил окошко, через которое смог заглянуть в плотно стиснутый, жаждущий власти разум Гюина. У него стала складываться самая приблизительная картина того, что происходит – и, следовательно, того, что могло пойти не так.
А потом они вдруг открыли его клетку – горстка фигур в бесформенных одеждах – и вывели наружу. Он не успел закончить очередную работу, а его охранники казались непривычно напряженными. Его мысли моментально забурлили всевозможными предположениями о том, что с ним собираются сделать.
Его вывели из ангара в коридоры «Гильгамеша» – по-прежнему молча. Со стороны этих людей не заметно было того показного благоговения, с которым до этого к нему относились, что, как он решил, не обещает ничего хорошего.
А потом он увидел первые трупы: мужчину и женщину, валяющихся у них на пути сломанными куклами в луже крови на узорчатом полу. Их били ножами – по крайней мере так показалось Холстену. Его протащили мимо них: его сопровождающие… похитители… словно их не заметили. Он попытался что-то спрашивать, но его просто заставили двигаться еще быстрее.
Он мог бы начать вырываться, сопротивляться, кричать – но ему было страшно. Они все оказались крепко сложенными людьми – крупнее большинства серорясных вшей, которых Холстен видел до этого. У них на поясе висели ножи, а у одного – длинная пластиковая палка с припаянным к концу лезвием: это были древние орудия охотников и собирателей, сделанные из деталей, оторванных от космического корабля.
Все делалось так быстро и уверенно, что он только в самом конце понял, что его похитили, что одна группировка отняла его у другой. Все сразу же стало еще хуже, чем ему казалось. «Гильгамеш» не просто заполонили безумные потомки разбуженного груза: они уже начали воевать друг с другом. Это было проклятием Старой Империи – такое восстание человека на человека, которое постоянно тормозило развитие общества.
