Он пел так тяжело, надрывно и обречённо, что казалось, будто он сам только что вернулся с луизианской хлопковой плантации после целого дня изнурительной работы под жестоким южным солнцем и плёткой надсмотрщика, так похожего на это чужое для негра солнце. Слушатели молчали, впитывая в себя боль двухвековой давности, которая странным образом оказывалась созвучной событиям их времени — убийству Мартина Лютера Кинга, негритянским митингам за гражданские права, войне во Вьетнаме, кровавому разгону чикагской антивоенной демонстрации годичной давности… Флоренс прижалась к Льюису, то ли ища поддержки, то ли, напротив, стремясь подарить защиту, то ли желая убедиться в молчаливом понимании и сочувствии; Чарли приобнял Ким, Молли перебралась на колени к Стюарту. Сейчас их — выходцев из разных семей с разным достатком и отношением к жизни, в той или иной степени впитавших различные предрассудки воспитания и образования, присущие своему времени, — незаметно объединило понимание, что мир — это не только круг семьи или своей среды, пусть даже среды хиппи, бескомплексных и отрицающих всякие условности общества; что в нём, в этом обширно-пугающем мире, существует самая разная боль и самые разные проблемы. Их внезапно пронзило чувство одиночества, ощущение какого-то интуитивного непонимания — всеобщего, поглощающего, разрушавшего не только отдельные семьи, но и всё общество, и монолитную с виду страну; непонимания, от которого никуда нельзя было деться. И Стюарт, сын ветерана корейской войны и убеждённый пацифист, вдруг стал лучше понимать членов «Чёрной пантеры» — анархистской негритянской организации, наводившей ужас на «белых англо-саксонских протестантов» Америки.
Однако вскоре тон спиричуэлса изменился, и негр страдающий превратился в негра гневного, выкрикивающего в мир слово «Freedom!». В оригинальном тексте этого не было — Ричи импровизировал на ходу, — но этот клич словно разбудил поле. Его подхватили все собравшиеся, и вскоре он превратился в нечто вроде грозного призыва «Марсельезы», валом катившийся по окрестностям. Вскоре в этот зов стал вплетаться ещё один: «Well, I need my brother… father… sister…», под который, аплодируя в такт песни, слушатели начали вставать — один за одним. На минуту Стюарту показалось, что это — не просто формальный отклик на импровизацию, а выплеснувшаяся наружу и наконец-то нашедшая понимание потребность в родстве — истинном родстве, не только по крови, но и по духу, — и он, подхваченный этой осязаемой иллюзией, тоже встал, поддерживая Молли — вслед за Льюисом, Флоренс, Чарли…
Хейвенс закончил под такой шквал аплодисментов, что за ним даже не было слышно шум винтов армейского вертолёта. Только Льюис краем глаза заметил какое-то движение в небе по направлению к пруду и ткнул в бок Чарли, пытаясь привлечь его внимание, но тот только отмахнулся. Наконец Хейвенс ушёл, и его место занял пожилой длинноволосый бородатый индиец, обратившийся к публике с приветственной речью. Он говорил об Америке сегодняшней и будущей и о том, что они — те, кто собрался на поле, — могут сделать для великого будущего своей страны. Он говорил недолго, но этого времени как раз хватило на то, чтобы прилетевшие «Sweetwater» могли выгрузиться из вертолёта со всеми инструментами и дойти до сцены.
И только-только раздался слаженный хор голосов, выводивший начало «What’s wrong», как вдруг Льюиса цепко схватили за руку и сжали так, что парень невольно вскрикнул. Обернувшись, он увидел огромные глаза Флоренс, в которых плескалась боль.
— Что случилось, Фло? — растерянно спросил парень, но тут же перебил сам себя вопросом: — Что, уже?..
Флоренс молча кивнула, закусывая губу и еле сдерживая крик.
Льюис в растерянности огляделся.
Тёплый хрустальный голос восемнадцатилетней Нэнси Нэвинс светлым вибрирующим пятном разливался в вечернем воздухе далеко по окрестностям, набирая силу, которую трудно было предположить, глядя на её утончённую хрупкую фигурку аристократки. Все, не отрываясь, смотрели на сцену, словно заворожённые, так что казалось святотатством говорить, например, тому же Стюарту о таких земных житейских неприятностях, как роды. Но спускаться с небес на землю было необходимо, и Льюис тронул его за плечо. Тот обернулся и по лицу друга понял всё. Стюарта вновь охватил нервный озноб, и чтобы его скрыть, он сказал первое, что пришло в голову:
— Её надо поудобнее переложить… И подложить под неё что-нибудь.
— Зачем?
Стюарт пожал плечами:
— Слышал от кого-то.
Он встал со своего спальника, скатал его и толкнул Чарли:
— Помоги Фло приподнять.
