… — «Ю»! — с интересом подхватила толпа новые правила игры.
— Give me your «СИ»!
— «СИ»!
— Give me your «КЕЙ»!
— «КЕЙ»!
Каждая буква давалась с нарастающим воодушевлением: слушателей охватывало предчувствие чего-то необычного и острого.
— И что в итоге? — голосом школьного учителя вопросил Джо.
— «Fuck»!
— Что в итоге?
— «Fuck»!!
Каждый раз это слово звучало всё громче и смачней, превращаясь в некий плевок. Никто не знал, кому именно он предназначался — всех охватило щекочущее чувство сопричастности чему-то запретному, которое вдруг стало возможным высказать открыто.
Поинтересовавшись ещё несколько раз тем, что же получилось в итоге, Джо перевёл дыхание — и…
Стоявшие у сцены подхватили припев. Песня, отчаянная и бескомпромиссная, на глазах набирала силу, росла и крепла, словно молодое деревце, становясь центром, притягивавшим к себе бесцельно бродивших по полю слушателей. Толпа росла, друзьям приходилось пробираться всё медленней и медленней. Флоренс крепко прижимала к себе ребёнка, Чарли со Стюартом — тарелки.
Отзвучал второй куплет, затем — третий… Припев пели уже всем хором. И вдруг Кантри Джо, не сбиваясь с ритма песни и почти не переводя дыхания, заговорил:
— Эй, вы, там! Я не знаю, как можно остановить эту грёбаную войну, кроме как не петь ещё громче, чем сейчас. Вас там, на поле, больше трёхсот тысяч, так пойте же, ублюдки!
И припев («One, two, three, four, what's we fighting for?») был подхвачен с новыми силами. На последнем же куплете, когда Джо язвительно обращался к родителям, предлагая им первыми снарядить своего сына во Вьетнам и первыми получить его обратно в цинковом ящике, сидящие начали вставать с места и подпевать. Люди стояли так плотно, что Стюарту и остальным приходилось уже продираться сквозь них, раздвигая слушателей плечами и стараясь не уронить тарелки.
Наконец они добрались до своего места — под настоящий песенный грохот (иначе это назвать было нельзя). Тысячеголосое поле пело так, что Кантри Джо не было слышно даже в микрофон. Стюарт морщился, словно от боли, а Флоренс, быстро передав малыша Ким (Льюис восторженно подпевал вместе со всеми), поспешила зажать уши. К счастью, это продолжалось недолго: песня закончилась, поле грянуло аплодисментами, Кантри Джо помахал на прощанье рукой, и ребята смогли перевести дух.
— Молодец чувак! — выкрикнул в ухо Стюарту Льюис, находясь ещё под впечатлением от песни. — Как он их всех, а? Вот так их и надо! О, а что это у вас?
Стюарт невольно дёрнул головой и сунул ему тарелку с ложкой:
— На, пожуй. Чарли говорит, вкусно. Молли, держи, это тебе. Поешь. — Он передал ещё одну тарелку девушке, отряхнулся, затем произнёс: — Интересно, ему за это что-нибудь будет?
— Ты о чём? — не понял Льюис, уплетая кашу. Волна восторга начинала спадать, и они уже могли разговаривать более-менее нормально.
— Я о том, — продолжал парень, — что одно дело — петь такую песню в кампусе или на сейшне, где все — свои, а совсем другое — вот на таком фесте. Ты думаешь, они там, — он повёл головой в сторону Нью-Йорка, — не будут знать, что тут пели и как?
Льюис удивлённо воззрился на приятеля и даже перестал жевать:
— Ты чего? Что за чушь ты мелешь? Мы не в свободной стране, что ли, живём?
— Что-то ты быстро забыл о том, как
Льюис поперхнулся, закашлялся и быстро огляделся:
— Эй, ну, не так громко-то…
— Ты чего? — не отказал себе в небольшой издёвке Стюарт, положа руку ему на плечо. — Что, уже ФБР померещилось и ты сразу возвращаешься к порядочным[7]? Бедненький папаша Лью… А как же свободная страна, а?
— К кому возвращаюсь? — Свирепо взглянув на друга, Льюис скинул руку с плеча и хотел ответить в том же духе, но не успел.
Со сцены прозвучало его имя. Парень взглянул в ту сторону. Долговязый загорелый человек — видимо, ведущий, — стоя у микрофона, поздравлял его с рождением сына, после чего…
