— Вы и вправду так думаете? — Флоренс испытующе посмотрела на него. — Вчера мне так не показалось.
— Вчера я просто устал, — быстро, словно боясь, что его уличат в чём-то недостойном, проговорил Стюарт. — Да и неожиданно было поначалу. А потом подумал…
— И что же вы надумали, можно спросить? — Флоренс отпила глоток фреша.
Стюарт пожал плечами:
— Надумал то, что вряд ли Максу Ясгуру понравилось бы, если б его поле превратилось в какой-нибудь мусорник.
— Ну почему же именно в мусорник? — возразила Флоренс. — Что мешало в Бетеле сделать такую же колонию свободных художников, как в том же Вудстоке, что-то наподобие Каньона в Лос-Анджелесе или Гринвич-Виллидж, или вообще перенести её оттуда сюда, на это место? Что бы мешало сделать его действительно пристанищем для людей творческих и свободных духом? И местность бы вдохновляла, и аура вокруг него. Понимаете? Вудсток от Бетеля всего в девяноста милях, а кажется, будто он находится на другой планете. Зачем же всё решать деньгами и измерять наживой?
— Флоренс, — невольно улыбнулся Стюарт, — простите меня, но вы наивны. Отец же рассказывал, как в Бетеле относились ко всему, что напоминало о фестивале, хотя он-то и прославил всех здешних обитателей. Какой здесь может быть свободный дух при таком отношении? Да и может ли быть вообще свободный дух в нашей свободной стране — это большой вопрос. В то время ничего не смогли сделать, а уж сейчас — и подавно.
— Совсем бы плохого отношения не было, — не сдавалась она. — Здесь ещё была и «Hog farm», так что кто-то бы да поддержал. Нет, что-то можно было сделать. Просто не захотели, наверно. Или не сообразили, потому что все пожинали лавры. А через три месяца был Альтамонт, и всё пошло в самую задницу.
Стюарт удивлённо посмотрел на женщину, словно увидев её в другом свете. Заметив его взгляд, она усмехнулась:
— Не ожидали крепкого словечка? Но я ж приехала из Яблока, не забывайте.
— Я удивляюсь не этому. Я удивляюсь тому, как вы хорошо знаете историю музыки. Той музыки… Вы её сильно любите, наверно?
— Люблю, — мечтательно улыбнулась Флоренс. — С детства любила. Когда мы жили с отцом, она звучала у нас в доме каждый день. Иногда её было столько, что казалось, что вместо мебели у нас — звуки «Dark Star», а каждый завтрак — это обязательно «White rabbit». Как тут можно было это всё не полюбить?
— Да уж… От такого и свихнуться недолго.
— У вас разве не так было?
— Не настолько. Отец работал много, поэтому я рос в основном на улице. Когда у него было свободное время, он больше рассказывал мне обо всём этом, чем давал слушать. Особенно в таких дозах. Мы гулять ходили на то поле, бродили вокруг. Часто добирались до Уоллквилля, до Монтичелло. Он водил меня по тем местам, что так или иначе напоминали ему о том времени и о матери. Он очень её любил.
— Интересно всё-таки, почему вас назвали в честь моего отца…
— А почему вы об этом у него не спросили? У моего отца, в смысле, — тут же поправился Стюарт, вовремя рассудив, что так им недолго и запутаться в отцах с матерями.
— Не знаю, — слегка покраснела Флоренс. — Мне показалось это нетактичным. А вы с ним об этом никогда не говорили?
— Однажды я спросил его об этом. Мне лет четырнадцать тогда было. Мои друзья носили простые американские имена — Джек, Майк, Гарри, Робби, Дон. Один я был Стюартом — как лорд какой-то. Мне стало интересно, и я спросил отца об этом.
— И что он?
— Он тогда очень странно на меня посмотрел, будто я попросил его купить мне свежий выпуск «Плейбоя», и сказал, что так хотела моя мать. И больше мы об этом не говорили.
Флоренс задумалась. Воцарилось молчание. Стюарт медленно жевал пиццу, с виду потеряв интерес к разговору. Она смотрела то на него, то в окно, словно не решаясь высказать вслух то, что бродило у неё в мыслях, и наконец, словно победив что-то в себе, медленно проговорила:
— У них что-то было.
— У… у кого? — поначалу не понял Стюарт.
— У вашей матери и моего отца.
Стюарт поперхнулся.
— Почему вы так решили? — проговорил он, откашлявшись.
— Женщина никогда не попросит бойфренда просто так, без причины назвать своего ребёнка именем их общего друга, особенно если они находятся в одной компании.
— Меня сейчас стошнит, — признался Стюарт.
— Почему? — искренне изумилась Флоренс.
— Потому что… — Стюарт чуть было не ляпнул об эротических фантазиях на тему «он, она и олбанский мотель», но вовремя прикусил язык, сказав вместо этого: — Да потому что это — сериал какой-то. А я ненавижу сериалы. Всех этих потерянных братьев и ненайденных сестёр, разлучённых близнецов…
Флоренс негромко засмеялась — искренне, заразительно, закрыв глаза и чуть запрокинув голову. Стюарт невольно залюбовался ею, особенно — волосами, непокорно разлетевшимися по плечам, и вдруг понял, что именно такой и была его мать — та самая Флоренс, в честь которой и назвали эту женщину её родители, Стюарт и Молли.
