В гул толпы, в раскалённую субстанцию человеческих эмоций, по привычке называемую «воздухом», ворвалась странная нестройная дробь, словно кто-то многорукий молотил по чему-то железному. Когда-то так — касками, обрезками труб, камнями — стучали на митингах протеста — Стюарт видел это по телевизору. Дробь распадалась на части и соединялась снова, привлекая и словно о чём-то предупреждая. Стюарт поспешил на её зов, обгоняя таких же, ему поддавшихся.
Не доходя нескольких десятков шагов до западной сцены, он увидел странно-завораживающую картину. Посреди взлётной полосы неровным кругом расположились полуголые и голые, лишь обвязавшие бёдра для приличия рубашками парни. Стоя и сидя прямо на бетоне, словно не чувствуя исходящего от него жара, они колотили по перевёрнутым и уложенным на бока невесть откуда взятым железным бочкам, а посередине двигались в псевдо-танцевальном ритме несколько полуголых и невообразимо раскрашенных мужчин. Особенно выделялся один — с серьгой в ухе и с раскраской как у африканского дикаря, готовящегося на охоту. Он приседал, крутился на одном месте, вскидывая руки, затем вскакивал, наклонившись, медленно двигался по кругу, вглядываясь в лица зрителей и плотоядно осклабившись. Все эти телодвижения странным образом вписывались в раскатистую железную дробь так, что одно не воспринималось без другого. Это напоминало шаманский танец, вызов дождя, местных духов или богов; это гипнотизировало, действовало на слух, зрение и нервы, манило присоединиться…
Стюарт подумал было в свойственной ему в последние дни циничной манере, что у них от жары началось помутнение рассудка, но тут же против воли поймал себя на ещё одной мысли: и ему хочется выйти в круг, и он уже от безделья и жары готов на что угодно, лишь бы взорвать эту авиабазу, в тисках которой они все оказались. Мысленно он уже готов был призывать вместе с этими полубезумцами заявленных на сегодня исполнителей — почему-то ему казалось, что их музыка, подобная музыке гамельнского крысолова, способна вывести их из этого безводного и дорогостоящего тупика. Они казались богами, и их сошествия на сцены ждали все.
И боги не замедлили явиться, словно дождавшись, когда градус напряжения поднимется до немыслимого уровня. Ровно в полдень с восточной сцены ответом на первобытную дробь прозвучали трубы, возвещавшие выход первого бога — Джеймса Брауна. Через минуту в той стороне уже колыхалось человеческое море. Даже поклонники хип-хопа не могли пропустить выступление постаревшего мачо. Стюарту Браун был не по душе, и он решил остаться возле западной сцены, довольствуясь отдельными доносившимися до него звуками. Что-то ему подсказывало, что и здесь будет ничуть не менее интересно.
Чутьё не обмануло. Через полтора часа на западной сцене объявили о выходе калифорнийских постгранжистов «Олеандр». Видимо, организаторы решили обрушить на толпу музыку со всех сторон, чтобы вдосталь дать ей то, что она хотела и ради чего собралась здесь. Но всё уже было не так, как вчера, и Стюарт понял это уже по тому, как стягивались слушатели к сцене. Если вчера организаторы и музыканты хоть как-то прикрывались маской оригинального Вудстока, то сегодня о ней никто не вспоминал с самого начала — было не до того. Слушателям не требовались гитарные изыски в духе «кислотных шестидесятых» и джемовые импровизации — им необходимо было слышать напор, жёсткость и агрессию. Это отвечало их сегодняшним потребностям, и молодые боги милостиво одаряли свою паству тем, что ей было нужно, получая в ответ вопли одобрения. Снова появились любители крауд-сёрфинга — теперь к девушкам присоединились парни; парни стали сажать своих подружек на плечи, те раскачивались в такт ритмам «Олеандр», и с высоты сцены могло показаться, что взлётная полоса, оживлённая звуками коммерчески выхолощенного гранжа, превратилась в живое существо. Одна девчонка — с русыми волосами, завязанными в «хвостик», худенькая, совсем юная, ещё, наверно, даже школу не закончившая — влезла на плечи стоявшему рядом со Стюартом парню, и он, случайно бросив на неё взгляд, уже не мог не смотреть на её соблазнительно обнажённую, задорно торчавшую невысокую грудь. Стюарт из всех сил пытался сосредоточиться на том, как татуированный Томас Флауэрс, нацепив чёрные очки, пел «Why I’m here» — песню, благодаря которой его группа стала героями этого лета, — но взгляд всё равно возвращался к размахивавшей руками и подпевавшей Томасу безымянной девчонке, что восседала на плечах своего друга и дарила вокалисту возможность полюбоваться её прелестями. То, что на неё могли засматриваться и другие, которым эта красота явно не предназначалась, её, похоже, не волновало совсем.
