В середине первой песни-читки Шагги схватил из ящика бутылку, откупорил её и, подойдя к краю сцены, под речитатив Джея стал поливать её содержимым столпившихся фанатов. Затем они сменились: Джей поливал, а Шагги передвигался по сцене и читал, читал, читал, не переводя дух, словно вколачивал в сознание гвозди. Стоявшие впереди запрокидывали головы, пытаясь ртом поймать изливавшееся на них благо; сзади напирали другие, стремившиеся вкусить от изливаемого. Лезли все. Под предлогом пробраться ближе парни прижимались к девушкам-подросткам и начинали тереться о них, изображая совокупление в определённой позе. Те оборачивались и хихикали, некоторые игриво покачивали в ответ бёдрами. В воздухе и на земле стремительно нарывало нечто, что должно было вот-вот прорваться… Стюарта толкали со всех сторон, и он невольно продвигался к сцене, где уже образовалась настоящая человеческая пробка.
Переместившись ещё на пару человек, он решил выбираться и повернул в обратную сторону и налево, к ближайшему краю. Перед ним возникли пустые, ничего не видящие лица всё лезших и лезших вперёд слушателей. Стюарт начал работать локтями и плечами, стараясь втиснуться между ними и пропустить мимо себя. Кто-то задел его, кто-то отдавил ногу… Минут через десять яростной схватки ему почти удалось пробраться к вожделенному краю, но тут толпа навалилась с такой силой, что Стюарта чуть не сбили с ног. Чудом удержавшись, он извернулся, ударил одного, другого придавил телом к третьему, и вскоре, буквально выпав на свободное пространство, оглянулся.
Над толпой мелькали какие-то бумажки, которые разбрасывали со сцены Джей и Шагги. Зрители ловили их, пытаясь опередить друг друга, вырывали из рук. Поймавшие тут же стремились выбраться из толпы, как это сделал Стюарт; их не пускали. Возникали потасовки. И над всем этим, злорадствуя, продолжали читать свои тексты «Insane clown posse».
Кто-то вырвался из толпы недалеко от Стюарта, но тут же упал, сбитый с ног. Из руки выпала та самая бумажка. Стюарт не удержался от любопытства и, подойдя, поднял её.
Это оказалась стодолларовая купюра.
Флоренс не появилась и в эту ночь.
Стюарту не спалось. Он лежал на заднем сидении машины, слушал долетавшие со стороны ангара звуки рейва, перебирал в голове все впечатления минувшего дня, и в нём всё сильнее крепло желание вот прямо сейчас завести мотор и уехать отсюда куда глаза глядят. Прошедший день был перенасыщен злобой и раздражением, усиленно поддержанными некоторыми исполнителями, и ему совершенно не хотелось быть свидетелем возможного. Останавливала Флоренс. Стюарт чувствовал, что бросить её здесь, пусть даже и в компании с коллегами, было бы по меньшей мере непорядочно. В некоторой степени он отвечал за неё ещё с тех пор, когда предложил сойти в Бетеле и добраться до авиабазы вместе, и вот так бросить человека на полпути, да ещё посреди толпы, на глазах становившейся неуправляемой, было выше его сил.
«Её надо найти, — лейтмотивом мелькало главное. — Её надо найти…» — «Она на работе, — возражал рассудок. — Как ты заставишь её бросить работу и уехать с тобой только потому, что тебе здесь стало неуютно? И как ты её будешь искать? Сколько здесь человек? Десятки тысяч? Сотни? Как ты найдёшь одного человека среди такого количества? И зачем тебе её искать? Может, она не согласится возвращаться с тобой» — «Мне надо это знать, — упрямо проговорил самому себе Стюарт. — Мне надо знать, что она не согласится возвращаться со мной. А насчёт работы… что-нибудь можно придумать. Но её надо отсюда увезти…» Ехидное подсознание нашёптывало что-то ещё, повествуя о скрытых мотивах и желаниях человека, служащего в армии по контракту за тридевять земель, но Стюарт уже к нему не прислушивался. Мысль о том, чтобы найти Флоренс, оформилась окончательно и стала навязчивой, оставалось лишь придумать, как это сделать.
Он прикидывал и так и эдак, но ничего разумного в голову не приходило. Всё казалось каким-то глупым и невыполнимым. Даже, казалось бы, логичная мысль отыскать вчерашнюю машину с логотипом телеканала, возле которой они расстались, и поспрашивать о своей спутнице у журналистов находила немало возражений, среди которых выделялось главное: «А фамилия?..» Стюарт не знал фамилии Флоренс и, вспоминая рассказы отца о своих друзьях, с тихо подступавшим отчаянием понимал, что и в них ни разу не упоминалась ни одна фамилия. Только — имена… Он уже готов был подумать, что слушал невнимательно, но разве можно было в подробностях вспомнить все разговоры, особенно пятнадцати-двадцатилетней давности? Возможность же увидеть того самого Билла, с которым ушла Флоренс, хоть и существовала, но казалась ничтожно малой вероятностью.
