Впрочем, на него никто не обращал никакого внимания, и даже пару раз прошедшие мимо охранники не смотрели в его сторону. Со сцены доносился умиротворяющий гул голосов — техники проверяли оборудование, — кто-то что-то обсуждал, изредка раздавался беззаботный смех. На какую-то минуту Стюарту показалось, что все его предчувствия и ощущения слишком преувеличены, так что он даже мысленно попенял себе: «Ну в самом деле, парень, хватит тебе уже смотреть на Америку как на Космет! Ты дома, в неплохой компании, вокруг полно классных девчонок… Ну, вчера погорячились малость, не спорю — но это же было вчера». Ему хотелось так думать, и на какой-то момент он поверил сам себе…
Вторая пицца «ушла» почти сразу вслед за первой. Стюарт запил всё водой, стараясь быстрее проглотить противную теплоту, и, собираясь уже вставать, вдруг увидел, что возле сцены собралось непривычно много народу, как будто вот-вот начнётся выступление. Где-то в глубине развевалось несколько канадских флагов, пару раз в небо взмыли воздушные шарики. Словно из ниоткуда появился Патруль мира, и один из охранников вежливо попросил его присоединиться к собравшимся. Стюарт послушно встал и кое-как примостился в передних рядах. Тем временем на сцене появился какой-то бородатый старик неформального вида и начал объявлять выход «The Tragically Hip», на что толпа отозвалась привычным одобрительным гулом. Начался третий день фестиваля.
Гордон Дауни, дёргавшийся так, будто с трудом сдерживает позывы в уборную, вызвал у Стюарта чуть снисходительную улыбку, особенно когда он пытался устоять на колонке и пел «Courage», лёжа на протянутых по краю сцены рельсах для камеры, но в целом Стюарту всё нравилось до тех пор, пока не пришёл черёд песни «New Orleans Is Sinking». На первых же строках откуда-то сзади начали орать «Звёздно-полосатый флаг». Дауни продолжал петь как ни в чём не бывало, скорее всего даже не услышав то, что кричали недалеко от сцены, однако у Стюарта эта история оставила неприятный привкус, как недавняя тёплая вода, и он попытался поскорее её проглотить — точно так же, как недавно глотал купленную воду.
То, что начало происходить после выступления канадцев, заставило Стюарта вспомнить все предчувствия и ощущения, которые одолевали его со вчерашнего вечера. Вышедший в наброшенной на майку длинной белой шубе и в красной шляпе Кид Рок завёл публику уже одним своим воплем: «Меня зовут Киииид!», и дальше день, словно под копирку, повторил собой вчерашнее: крауд-сёрфинг, танцы на оторванных щитах, девушки, раскачивающиеся на плечах своих парней и демонстрировавшие грудь… Недалеко от сцены образовался круг для мош-пита[11], в который тут же выскочило несколько подростков, где-то устроили слэм[12]. Всё это продолжалось почти час, и Стюарт уже даже не удивлялся тому, что слушатели не уставали выплёскивать свою энергию наружу. Казалось, её не убывало, а наоборот, прибавлялось.
Под конец выступления Кид — видимо, чтобы как-то поддержать зрителей и показать, что он с ними одной крови, — высказал всё, что он думает по поводу жары, организаторов и воды и, предложив забросать его бутылками, благоразумно отошёл в глубь сцены и повернулся спиной к толпе. Этого хватило: из публики тут же полетели все бутылки, какие только нашлись в это время в руках. Стюарт чуть ли не физически почувствовал, как вместе с ними прорвался тот самый пузырь, который до этого лишь сочился флюидами.
Что-то больно стукнуло в плечо. Он резко обернулся, намереваясь в случае чего тут же дать сдачи, но стоявший позади него парень вопил, уставившись на сцену, и, казалось, ничего более вокруг не замечал. Потирая ушиб, Стюарт глянул вниз и увидел валявшуюся под ногами бутылку из-под виски, которая, по всей видимости, просто не долетела до сцены. Он нагнулся, подхватил её и, размахнувшись, запустил, как гранату. Бутылка попала на край сцены, перелетев через рельсы, и Стюарт заорал.
…Он заорал и тут же почувствовал, как вместе с криком из него вылетает, выметается всё, что мучило его всё это время, вся порождённая жарой, толпой и бездарной организацией фестиваля ярость и злость на неизвестно куда исчезнувшую Флоренс, как будто пузырь-нарыв прорвался не только в окружающем, но и в нём самом. Стюарт понял — вернее даже, почувствовал чем-то острее интуиции, — что именно вот такого крика — животного, первобытного, настоящего — ему всё это время и не хватало. Что-то сдерживало его и отравляло своим присутствием, но когда плотина рухнула, в голове и во всём теле сразу стало необычайно легко. На какой-то момент Стюарт ощутил себя частью окружавшей его толпы и тут же принял это как единственно возможное сейчас состояние. Если бы кто-нибудь, хотя бы даже Флоренс, спросила бы его, что он делает, вместо ответа он бы наверняка непонимающе спросил: «А что тут такого-то? Мы просто здесь отрываемся…» — и кто знает, кого бы он подразумевал под словом «мы»…
