Да, это оказалось главным: оторваться от всего, забыть о том, что ты — частичка цивилизованного мира и перескочить на его обратную сторону, выпустить из себя того зверя, что таится в каждом, дать ему возможность побегать на свежей травке и размять конечности, потому что зверь — это тоже твоя неизменная часть, жаждущая выхода; та самая часть, которую ты сознательно давишь, с которой всеми силами борешься…а может, её надо просто приручить, и тогда не нужны будут эти изматывающие войны с самим собой, и тогда можно будет просто наслаждаться тем, что тебя окружает, во всей его полноте, как советуют все вокруг, начиная от создателей телереклам, особенно если тебе через какую-то пару быстролетящих недель надо возвращаться в уже осточертевшую казарму… кто знает, кто может знать, как правильно сделать, когда ты третий день противопоставляешь себя толпе и понимаешь, что проигрываешь ей — этому многолико-безликому существу, способному растворить в себе, как в кислоте, любого человека…
Всё дальнейшее было движением по колее, и оно оказалось очень простым и лёгким. От Стюарта не требовалось ничего, и это тоже стало освобождением. Можно было даже не вдумываться в песни того же Вайклефа Жана, а лишь смотреть, как неуклюже он пытается втиснуть ритмы Джимми Хендрикса в рамки хип-хоп-регги, и свистом одобрять эти попытки, хотя самому Стюарту — не теперешнему, а тому, который ещё утром искал тележурналистов и чья часть ещё жила в этом растворившимся в толпе-кислоте человеке — эти попытки казались сочетанием несочетаемого; можно было приветствовать Аланис Мориссетт и не видеть крауд-сёрфинг под её «Ironic», который словно подтверждал худшие предостережения этой песни; можно было радостно вопить под замечание Дэйва Мэттьюса: «Сегодня здесь явно много сисек», потому что ничем иным более его выступление не запомнилось, хотя если вдуматься, играл-то он вполне неплохо… Оказалось, что можно многое, чуть ли не всё, особенно когда волны слушателей и выступающих не просто разные сами по себе, но и стремятся в разные стороны, и когда под вечер на сцену вышли «Limp Bizkit», все пределы были прорваны, а границы сметены. И именно их волна и совпала по-настоящему с волной публики чуть ли не в первый раз за весь день, если не считать попыток Кида Рока, который ради этого даже фотографировался вместе с фанатами, — но трудно было сказать, надо ли радоваться такому единению…
Ещё до того, как Фред Дёрст начал петь (вернее, читать) свои тексты, несколько человек из передних рядов полезли на ограждение перед сценой. Охранники из Патруля поначалу пытались снять их, но в конечном счёте махнули рукой и принялись сдерживать других, вдохновлённых успешным примером. Кое-где в воздухе замелькали снимаемые футболки, тут же полетевшие в разные стороны, как будто их владельцам они уже не были нужны. Позади Стюарта кто-то открыл бутылку с водой и стал поливать ею себя и всех окружающих. Несколько капель попало на Стюарта. Затем Фред заговорил…
Он именно заговорил — чуть ли не на одном дыхании, расхаживая по сцене и как будто разговаривая сам с собой под вбивающийся в мозг и в подсознание ритм ударных, под утробно урчащий и булькающий сэмпл и риффы ню-метала, — и толпа стала однообразным колышущимся и подпрыгивающим морем со вздымающимися руками; морем, который перекатывали как только хотели «Just like this» и все последующие, практически неотличимые друг от друга песни-монологи, сливавшиеся в одну поэму насилия и агрессии, так что казалось, будто публика стоит не на бетоне, а на этих самых звуках и подпрыгивает в такт их колебаниям. Мош-питы и слэмы образовывались уже не только посередине, но и по краям, в них вовлекались не только парни, но и девушки (хотя им вроде бы всегда запрещалось участвовать в таком), и вид последних был настолько соблазнителен, что трудно было удержаться от чуть — а то и не чуть — более тесного контакта, чем того предписывали правила мош-пита или пресловутая этика слэма. Но было ли кому следить за ними тут, посреди громадной прыгающей и колышущейся авиабазы, если сам Фред Дёрст в ритм своим текстам небрежно роняет с двадцатифутовой высоты: «Не травмируйте никого, но я не думаю, что вам надо успокоиться»?
К тому времени, как заиграли «Break stuff», качающиеся волны толпы постепенно подтянули Стюарта к одному такому мош-питу, устроенному левее от сцены за углом подальше от охранников и прочих любопытных глаз. Посреди небольшого круга танцевало трое — двое молодых мужчин и одна девушка чуть старше двадцати лет. В какой-то момент, когда она делала «ту-степ»[13], парни приблизились к ней и, зажав телами с двух сторон, начали двигаться к самому углу, выходя из послушно расступившегося круга. Что-то подтолкнуло Стюарта последовать за ними.
