— Думаю, да. Си-би-эс вряд ли успокоится вашим отчётом: журналисты любят проводить собственные расследования. Тем более такой благоприятный повод… Мы им этого запретить не сможем, к сожалению, поэтому я предупрежу на всякий случай всех, кто участвовал в операции. Да и с вами они наверняка захотят поговорить, поэтому тоже будьте готовы. Но вы не переживайте, сержант: Армия своих не бросает. Мы не считаем вас виноватым в случившемся и, если возникнут какие-то неприятности, всегда сможем прикрыть. Вы действовали так, как должны были действовать исходя из обстановки, и не ваша вина, что мисс Барнс поддалась на явную провокацию. Вы этого предусмотреть не могли. А пока отдыхайте, приходите в норму. От дневных работ вы освобождены на три дня, включая сегодняшний. Можете поприсутствовать на Дне Сержанта, но как зритель. Ну и своё обещание о преждевременной отставке я не забыл, за это тоже можете быть спокойны.
Стюарт хотел было сказать, что он переживает не об этом, но глянув на капитана, понял, что объяснять ему что-либо бессмысленно, поэтому попрощался и вышел из кабинета — прямо в тот самый момент, наступления которого он так боялся.
Предвестием того, что ему предстояло пережить, стало неожиданное воспоминание, накрывшее его в тот же день поздно вечером. До этого времени он как-то справлялся с тем, чтобы не думать о случившемся, однако уже после отбоя, лёжа и глядя в потолок домика, Стюарт вдруг вспомнил сон, приснившийся ему в ночь перед поездкой на летний фестиваль. Конечно, реальность отличалась от него многими деталями, в том числе и существенными, но общее было настолько разительным и по-пророчески мрачным, что он буквально почувствовал волну холода, прошедшую по телу. «Получается, всё это можно было предотвратить? — мелькнула мысль. — Но как?» — «Рассказать ей правду, — тут же пришёл ответ. — Причём не в коридоре у Рассела, а вот здесь, когда она сидела у тебя на кровати и вы выясняли, кто лучше живёт, да трепались о чём угодно, только не о том, что действительно важно».
«Но это бы значило подставить Армию перед гражданскими, — возразил сам себе Стюарт. — Показать всем, что мы здесь только пыль в глаза пускаем, а не охраняем мирную жизнь».
«Чем бы ты её, интересно, подставил, эту свою Армию, а? — иронично осведомилась его вторая часть, загнанная в тёмный угол, но тем не менее живучая, подобно крысе. — Тем, что показал бы, как она сама подставляется? Флоренс была умной девочкой и сама бы решила, как понять то, что ты бы ей рассказал, и что с этим делать. Так что по сути это ты её убил, Стюарт…»
«Заткнись! — рявкнул на самого себя Стюарт, мгновенно поняв, что это и есть та самая правда, осознавать которую он так боялся. — Я никого не убивал! Эта дура сама под пули полезла! Тоже мне, на какой-то там лозунг повелась… Может, она вообще что-то перепутала, вот и получилось так, только я-то здесь при чём?»
Ответом было молчание. Вскоре Стюарт заснул, чувствуя себя неожиданно обессиленным. Сон не принёс облегчения, но на какое-то время помог забыться.
На следующую ночь ему приснилась Флоренс. Она молча смотрела на него и словно чего-то ожидала. Стюарт пытался ей что-то сказать или о чём-то спросить, но не мог вымолвить ни слова. Когда же он коснулся рукой лица, чтобы понять, почему он не может говорить, то ощутил на губах полоску скотча. Во сне ничего не происходило, они всего лишь стояли (по крайней мере так ему казалось, потому что он видел только лицо Флоренс) и смотрели друг на друга, однако проснулся Стюарт со странным ощущением, что всё же что-то произошло и помимо её гибели — и оно, произошедшее, было непоправимым.
Это ощущение не покидало его целый день, так что к вечеру он даже стал желать, чтобы его вынужденный отпуск поскорее закончился. Ему казалось, что на первом же патрулировании, куда он собирался напроситься, всё удастся забыть или хотя бы заглушить другими заботами и обязанностями. Однако до этого ещё надо было дожить целый день…
Ночью ему снова приснилась Флоренс, но не одна. Рядом с ней стоял Курц. Оба смотрели на Стюарта и молчали. Как и в первый раз, Стюарт попробовал что-то произнести, однако рот снова оказался заклеен. Тогда он попытался прочесть хоть что-нибудь в их глазах. Взгляд Флоренс выражал грусть, у которой, казалось, не было дна, и нечто, похожее на сожаление или жалость, а Курц просто стоял и смотрел на Стюарта без всякого выражения лица — вернее, того кровавого месива, в которое Стюарт в реальности превратил лицо мёртвого Курца. Будь Стюарт более рассудителен, он бы наверняка даже во сне задался вопросом, какими же органами зрения тот может смотреть на него, однако ему было не до абстрактных размышлений, пусть и связанных с вполне конкретными вещами. Он вновь и вновь пытался что-то сказать Флоренс и Курцу, однако из-под скотча слышалось лишь мычание, порой переходящее в непривычное для него заикание.
