— Это ничего не значит, у всех здесь скромные титулы: агент, уполномоченный, владелец магазина или ларька, кассиры — как правило, растратчики — гуляют перед посадкой. Тут много чего насмотришься. Изнанка общества.
— Не изнанка, а отбросы.
— Можно сказать и так, — опять не стал спорить Славка.
— Пошли! — сказал виолончелист, поднимаясь на эстраду.
— Подождешь? — спросил Славка.
— Подожду, — ответил Миша.
Заиграл оркестр.
Юра и Люда поднялись и смешались с толпой танцующих.
Навроцкий вынул из кармана пиджака конверт, положил на стол, прикрыл карточкой меню, щелкнул затвором портсигара, размял папиросу, закурил, бросил спичку в пепельницу, откинулся на спинку кресла, глубоко затянулся и даже не повернул головы, когда к столику подсел Красавцев.
Навроцкий придвинул ему портсигар, приподнял карточку меню. Красавцев достал папиросу, вынул из под меню конверт, опустил в карман.
— Здесь вся сумма?
— Можете не пересчитывать. Когда я получу следующую партию?
На помятом, красном от водки лице Красавцева появилось обычное для взяточника выражение неприступности.
— Через неделю, не раньше, и без скидки на брак и третий сорт.
— Почему?
— Зимин собирается лично проверить брак и сорт, беспокоится, что его слишком много.
— С ним нельзя поладить?
— Из старых спецов, трусит. Хотел задержать вашу партию, но я успел ее отправить.
— Я успел ее отправить, — хладнокровно возразил Навроцкий.
Красавцев покосился на него.
— Если бы я не предупредил Панфилова…
Навроцкий перебил его:
— Если бы я не успел за полчаса погрузиться, вы бы попались на фиктивном браке и пошли под суд.
Красавцев опять покосился на него — пижона следует осадить.
— Зимин требует документы по вашей отправке.
— Пожалуйста, документы в порядке, — ответил Валентин Валентинович.
— Если в них особенно не ковыряться.
— Документы в полном порядке, — повторил Валентин Валентинович. — Можете спокойно их передать. Пусть изучает. Даже у себя дома. Вот именно, пусть возьмет домой и тщательно ознакомится.
Оркестр смолк.
— Значит, договорились? — Навроцкий давал понять, что Красавцев может удалиться.
Вставая, Красавцев ухмыльнулся:
— Вы здесь с дочкой Зимина, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь. Можете спокойно передать документы Зимину в личное пользование.
Вернулись Юра и Люда. Люда села, оправила платье, осмотрелась.
— Ну как? — спросил Валентин Валентинович.
— Прекрасно!
Люда впервые в ресторане. Когда она шла сюда, волновалась, смущалась, ей казалось, что она прикоснется к опасной, запретной, но заманчивой стороне жизни. Папа и мама будут огорчены, узнав, что она была здесь, но она хотела посмотреть, хотела знать, что это такое, узнала, посмотрела и, может быть, больше не придет сюда. Ничего особенного — пьют, едят, танцуют. Пьют и едят очень вкусно, вкуснее, чем дома, и совсем иначе. Она так честно и скажет: хотела посмотреть — посмотрела; папе и маме всегда важно понять мотивы, она им объяснит мотивы: было интересно посмотреть. Правда, ей приятно, что и на нее смотрят. Дома существовала эта тема — Люда кокетка, ее за это высмеивали, папа часто говорил: «Люда опять смотрится в самовар». В конце концов, у каждого есть и должны быть недостатки. В общем, Люда мысленно договорилась сама с собой, мысленно договорилась с родителями.
— У вас знакомые в оркестре? — спросил Валентин Валентинович.
— Мальчик из нашего дома, Славка Эльдаров. Очень талантливый.
— Не без дарования, — снисходительно согласился Юра.
— Нет, очень талантливый! — возразила Люда. — Но у них дома неприятности, родители разошлись, и он вынужден играть в ресторане.
— Это пойдет ему на пользу, — сказал Валентин Валентинович.
— Да? Почему? — спросила Люда.
— Трудно объяснить… На ум приходят банальные слова: невзгоды закаляют, характер вырабатывается в горниле испытаний и тому подобное. Но в этих стертых выражениях заложены никогда не стареющие истины.
— Итак, да здравствуют сложности! — провозгласил Юра. — А если их нет?
— Их не может не быть, — ответил Валентин Валентинович.
— Почему вы не танцуете? — спросила Люда.
— Не умею.
— Фокстрот — это очень просто.
— Мне поздно учиться.
— Вам? Вы себя считаете стариком?
Валентин Валентинович улыбнулся:
— Скажите лучше, как вам работается на фабрике?
— Стою с хронометром, очень стараюсь, тем более что я дочь инженера, но работницы на меня косятся: я им, по видимому, не нравлюсь.
— Всюду рабочие не любят хронометражистов, — сказал Валентин Валентинович, — а то, что вы дочь инженера… Разве вашего отца на фабрике не уважают? Ведь он крупный специалист.
— Вот именно специалист, — подхватил Юра, — буржуазный спец, учился в Англии, служил на фабрике еще до революции, у хозяев капиталистов, и, значит, сам капиталист. А Люда — дочь буржуазного спеца. У нас обожают наклеивать ярлыки: интеллигент, спец… Я, например, упадочник, у меня, видите ли, упадочные настроения. Почему, отчего — никто не знает, и что значит упадочные, тоже никто толком не знает. Представляю, что бы творилось, если бы узнали, что мы сидим в ресторане, да еще танцуем фокстрот и чарльстон. Нас бы объявили белогвардейцами.
