— Кстати, — продолжал Навроцкий, — на крыше вы не встретились со своим недругом?
— С каким недругом?
— С этим, как его, Альфонсом Доде, так, кажется, его зовут.
— Его зовут Виктор Буров, — хмуро ответил Миша.
— Возможно. Как раз перед вами он со своим акционерным обществом взобрался на крышу.
— Чердак — его постоянное местожительство, там и ночует, — сказал Генка.
— Я поражен, — сказал Навроцкий. — Он так легко отделался. Размахивал финкой, а его подержали час в милиции и отпустили.
— Он никого не зарезал, — возразил Миша.
— Но была попытка.
Навроцкий был прав, но Миша не хотел с ним соглашаться.
— Я думаю, была только попытка похвастаться своим ножом.
Навроцкий засмеялся:
— Он хвастун, оказывается, вот почему его называют Альфонсом Доде… Но, знаете, сегодня он хвастается ножом, завтра пустит его в ход. Мы в обществе «Друг детей» часто сталкиваемся с подобными ситуациями — один негодяй портит десяток детей: они тоже заводят ножи.
— Этого мы ему не позволим, — сказал Генка, — как нибудь справимся. Не с такими справлялись.
— Между прочим, — сказал Навроцкий, — у одного моего приятеля есть итальянский детекторный приемник. Свой вы, наверно, сами собрали?
— Сами, — подтвердил Генка.
— Ну вот, а то фабричный, настоящий, их производят в Италии. Если хотите, я попрошу на время, вы послушаете, может быть, скопируете что либо.
— Спасибо, мы попробуем свой, — ответил Миша.
— Желаю успеха, — сказал Навроцкий.
Тот же комод, покрытый белой салфеткой с кружевной оборкой, квадратное зеркало с зеленым лепестком в углу, моток ниток, проткнутый длинной иглой, старинные фотографии в овальных рамках с тиснеными золотом фамилиями фотографов. Мало что изменилось в этой комнате. Только вместо широкой кровати с горой подушек стояли две узкие койки: одна, огороженная занавеской, для тетки, другая для Генки. На маленьком столике в углу — детекторный приемник, пачки тонкого шнура в белой обмотке, шурупы, гайки, винты, отвертка.
Генка присоединил антенну к приемнику, надел на голову наушники и, осторожно тыкая острием иглы в камешек, пытался поймать какую нибудь станцию. Из наушников доносились шипение, хрип, свист. Генка положил наушники в стакан. Сквозь хрип и свист донесся далекий глухой голос: «Из Парижа передают: правительство Пенлеве Бриана Кайо поставило в палате депутатов вопрос о доверии…»
— Ну что? — торжествующе спросил Генка.
— Блеск!
— Красота!
Однако опять хрипение, свист, треск и шум…
— Ничего, — сказал Генка, — будет работать не хуже итальянского.
— А ты его видел, итальянский? — спросил Славка.
— Рассказывал тут один тип, Валентин Валентинович, предлагал даже. Зря ты, Мишка, отказался. Была бы хоть польза от нэпмана.
— Он не нэпман, а агент по снабжению.
— Один черт! Посмотри на костюм, галстук, лакированные ботинки.
— Ты примитивный социолог, — сказал Миша, — для тебя одежда — главный признак классовой принадлежности.
— Больше того! — подхватил Генка. — Признак его психологии. Человек, возводящий в культ лакированные ботинки, пуст, как барабан.
— Культом могут стать и стоптанные сапоги.
— Просто у меня нет других.
— Возможно, Валентин Валентинович не так уж плох, — заметил Славка.
— Тогда с Витькой другой бы побоялся ввязаться, а он вышел и сказал правду.
— Это так, — согласился Миша, — и все же… Гладкий, сладкий, обходительный…
— Коммерсант, он и должен быть обходительным.
— Зимин приказал задержать его вагон, а Красавцев отправил. Потом я их видел вместе в ресторане. В чем суть махинации?
— Дает Красавцеву в лапу, а тот ему побыстрее отпускает товар, — объяснил Славка.
— Спокойно ты об этом говоришь…
— А что?! Стенать, рыдать, посыпать голову пеплом? Только слепой не видит, что делается. Хапают, рвут, тащат, дают взятки, берут взятки. Мелкота все сваливает на четыре «у»: усушка, утруска, угар, утечка; крупняки становятся миллионерами на четырех «без»: бесхозяйственность, безответственность, безграмотность, безразличие. Какое мне дело до Навроцкого, до Красавцева, когда их тысячи.
— Рано ты складываешь оружие.
— Просто я вижу немного больше. Другая, знаешь ли, площадка.
— Эстрада для оркестра.
— Ты хочешь меня оскорбить?
— Просто я хочу сказать, что ресторан не такая уж высокая площадка для обозрения жизни.
— Тебе остается добавить, что я гнилой интеллигент.
— Не надо говорить за меня, — возразил Миша. — Я могу сам за себя сказать…
— Пожалуйста, говори!
— Могу. Не следует собственные невзгоды превращать в барометр, в мерило жизни всего человечества. Тебе сейчас плохо, да, плохо, трудно. Но это не значит, что наступил мировой потоп. Он еще не наступил. Ты видишь нэпманов, аферистов, взяточников, но жизнь — это не только ресторан «Эрмитаж», жизнь значительно больше, чем ресторан «Эрмитаж». И если кучка паразитов, именно кучка, обворовывает государство, крадет и расхищает народное добро, вряд ли можно быть безразличным.
Этот разговор должен был рано или поздно произойти, он просто откладывается. Все же Генка примирительно сказал:
