— Надо открывать шею солнцу, а не ходить, как собачка, в ошейнике.
— А ажурные чулки?
— Для чего они? — воскликнул Генка. — Чтобы какой нибудь гнилокровный буржуазный выродок любовался «изящной дамской ножкой» на танцульках?
— Ты против танцев?
— Их вред доказан наукой.
— Где ты это вычитал?
— Могу и тебе дать почитать. А некоторые элементы еще продолжают вертеть ногами. Танцы насаждают мелкобуржуазные нравы. Обращаются на «вы», говорят: «извините», «простите», «пардон» — все это гнилая интеллигентщина. Я сам видел, как один комсомолец подавал комсомолке пальто. Зачем? Чтобы подчеркнуть ее неравноправность? Ведь она ему пальто не подала.
— Хочешь, чтобы тебе подавали?
— А если у них любовь?
— Разве любовь в том, чтобы подавать пальто? Я не отрицаю любовь…
— Спасибо, благодетель!
— …Но только на основе общей идеи…
Молодой звонкий голос из зала пропел частушку:
— Генка, про тебя!
На сцену поднялась Зина Круглова в форме юнгштурма — защитного цвета гимнастерка и юбка, широкий ремень, портупея через плечо.
— Мужчина называется мужчиной потому, что он мужественный.
— Вода называется водой потому, что она водянистая, — вставил Яша Полонский.
— Поэтому, — продолжала Зина, — если парень подаст девушке пальто, в этом нет ничего унизительного, простая вежливость.
— Женщина называется женщиной потому, что она женственная, — не унимался Яша.
— Именно! Почему обязательно ходить в сапогах, я предпочитаю туфли…
— Танцевать удобнее?
— Хотя бы! Мы будем танцевать независимо от того, разрешает это Генка или нет.
На сцене появился Юра.
— Я признателен Яше Полонскому за то, что послужил ему прообразом, дал пищу его богатой фантазии, его блестящей музе, горжусь этим. Но еще больше благодарен Генке: он поставил все точки над «i». Чего он хочет? Стандарта! Всех подогнать под один тип: одинаково одевайтесь, одинаково развлекайтесь, одинаково думайте! А я, например, не хочу. Хочу быть самим собой. И буду носить бант. Привет!
— Мы не хотим стандарта, — возразил Миша, — но нельзя думать только о себе — о своей внешности, карьере, благополучии. Не в том дело, что ты носишь бант, а в том, что бант заменил тебе все.
— Он забантовался! — крикнул Яша.
Руку поднял Саша Панкратов.
— Я хочу сказать насчет хулиганов. Некоторые размахивают финками.
— Это ты про меня, что ли? — ухмыльнулся Витька Буров.
— Да, про тебя. Ты выражаешься. Слова нецензурные говоришь.
«Молодец, смелый парнишка», — подумал Миша о Саше Панкратове.
— А ты слышал? Слышал, как я ругался? — спросил Витька.
— Слышал, — решительно ответил Саша.
— Как? Повтори!
— Сам знаешь как. Я тебе потом повторю.
— И я слышал… И я! — закричали ребята в зале.
— А вы не слушайте! — огрызнулся Витька.
Зина Круглова сказала:
— Мало того, что Буров хулиганит сам, он вовлекает в хулиганство малолетних.
— Судить показательным судом! — сурово объявил Генка.
— А право имеешь? — с вызовом спросил Витька.
— Имеем. Школа отвечает за наш дом.
— Ой, испугался, — ухмыльнулся Витька, довольный тем, что оказался в центре внимания. — Когда судить то будете?
— Сообщим, не забудем, — пообещал Миша, — не беспокойся, как нибудь справимся с тобой. Запомни на всякий случай. Итак, предложения?!
— Повести решительную борьбу с мещанством, пошлостью и обывательщиной, — предложил Генка.
— Общо. Давай конкретнее! — возразил Миша.
— Запретить галстуки, банты, ажурные чулки, духи.
— А одеколон? — спросил Яша.
— Тоже.
— Одеколон не роскошь, а гигиена, — выкрикнул кто то из зала.
— Этот лозунг выдумали частники парикмахеры, — отпарировал Генка.
— Кто за предложение Генки? — спросил Миша.
Руку поднял один Генка.
— Какие еще предложения?
— Запретить танцульки! — объявил Генка.
— У меня другое предложение, — сказала Зина Круглова. — Танцы разрешить, кроме фокстрота и чарльстона.
— Это почему?
— В фокстроте прижимаются.
— А ты не прижимайся.
— Это буржуазный танец, — настаивала Зина, — и никто не умеет его по настоящему танцевать, получается одно кривляние и вихляние.
Тот же молодой, звонкий девичий голос из зала выкрикнул:
— А барыню сударыню можно?
— А трепака?
— Лично я предпочитаю лезгинку, — сказал Миша, — кабардинскую и наурскую, но в перерывах между ними иногда задумываюсь: для чего я живу и работаю?
Диспут только возвысил Витьку Бурова в собственном мнении: он стал на нем центральной фигурой. Он и шел в клуб в расчете, что о нем заговорят, а если нет, то он выкинет такое, чтобы заговорили.
В своей обычной расслабленной позе Витька сидел во дворе, на пустом деревянном ящике позади первого корпуса, в узком проходе между стеной дома и забором. Рядом на асфальте сидели Шныра, Фургон и Белка. У угла, на стреме, стоял Паштет. Было утро, не самое раннее, часов десять. Воскресенье.
Паштет махнул рукой — все в порядке.
Витька лениво привстал, потянулся, даже зевнул, поднял Белку, она встала ему на плечи и проскользнула в форточку.
