Экзамены Кадим сдал блестяще. В свидетельстве о семилетнем образовании стояли одни пятёрки. В тот день, когда выдали документ, Кадим объявил Камалии и её мужу о своём решении вернуться в родную деревню, в свой родной дом. Эта новость сильно удивила и огорчила Камалию и Ахтяма. Они стали уговаривать мальчика остаться у них хотя бы ещё на один год. Но Кадим твёрдо стоял на своём. Через несколько дней, собрав свою одежду в узелок, взяв каравай хлеба и бутылку молока в дорогу, попрощавшись с родственниками и искренне поблагодарив их, ранним утром Кадим отправился в родную деревню.
Ярко светило солнце. Скоро наступит настоящее лето! Мир был прекрасен. Никогда ещё Кадим не чувствовал себя таким счастливым. Он возвращался домой!
Дома!
К полудню Кадим устал. Радостное волнение в душе немного утихло. Он решил отдохнуть и перекусить. Расположившись в тени куста возле дороги, достал каравай и отломил большой кусок. Запивая молоком, стал есть хлеб. Задумался о своём будущем. Как ему теперь жить? Одному? Что-то Кадим никогда не слышал, чтобы тринадцатилетние мальчики жили самостоятельно. Допустим, он пойдёт работать в колхоз. Если пойдет в правление и попросит, наверняка его примут на работу в колхоз. В этом он не сомневался. Будет работать в колхозе – не умрёт от голода. Но кто будет ему печь хлеб? Кто будет топить печь и согревать дом, готовить еду? Если с раннего утра до поздней ночи будет работать на поле, он не будет успевать выполнять домашние дела, это ясно. Что же с ним будет? Как же он одинок на этом белом свете! Чем больше Кадим думал, тем страшнее становилось. Тогда он решил не думать об этом – вот придёт домой, там видно будет.
Было интересно, кого же из деревенских он встретит первым, узнают ли его, что скажут. Но, как нарочно, никого на деревенской улице не было, так и пришёл домой, ни с кем не поздоровавшись. Когда приблизился к своему дому, сердце опять бешено запрыгало. Вот он, его родной дом! Окна и дверь заколочены, а вот двор весь истоптан – колхозники как хранили зерно в амбаре, так и хранят, оказывается. Кадим бросил узелок на ступеньки крыльца и обошёл дом. Тут каждый выступ, каждый бугорок знаком! Такое впечатление, что всё здесь радуется его возвращению! Побежал в сарай. Сарай тоже был родной, свой! Кадим долго и с нежностью смотрел на дверь сарая, узнавая каждую доску, каждую перекладину, потянул за ручку. «Моей мамы руки тысячи раз коснулись этой ручки», – подумалось мальчику, и он нежно погладил грубо сколоченную из дерева и ставшую с годами чёрной шершавую дверную ручку. Она была тёплая и ласковая, как показалось мальчику. Постояв немного и с трудом удерживая слёзы, зашёл в сарай. Сколько лет стоит пустой, а всё равно пахнет коровой! Пустой сарай сразу же напомнил о Перчинке. Опять захотелось плакать, но удержался.
Обойдя свой дом и двор, Кадим побежал на кладбище – навестить маму. Он не бежал, он летел к маме. Перепрыгнув через ограду, быстро нашёл её могилу. Могила была неухоженная, прошлогодний бурьян завалил небольшой камень, на котором было нацарапано имя мамы. Кадим сел на край могилы и тихо сказал: «Мама!» И вдруг, неожиданно для себя, горько заплакал. Плакал долго, прижавшись лицом к ещё не прогревшейся земле могилы матери, не обращая внимания на то, что прошлогодние колючки больно царапают лицо, что лицо и руки стали грязными. Никто не мешал ему. Он рассказал маме всё, что с ним случилось за это время. Без слов, мысленно, конечно. Жаловался. Сетовал на свою горькую участь. Обижался на тех, кто его сделал сиротой. Мама молча слушала. Он знал: она его жалеет сейчас. Ну и что с того, что ничего не говорит?
Наступил вечер. Напоследок рассказав маме о своих успехах – порадовав её хоть чуть-чуть, пообещав, что теперь будет приходить к ней часто, Кадим пошёл домой. Найдя в сарае заржавевший топор, стал снимать с окон доски. Громкий звук топора разносился по вечерней деревне. Соседи всполошились и прибежали вмиг. Кадиму пришлось оставить работу и встречать деревенских людей. Женщины радостно приветствовали мальчика, а мужчины здоровались с ним за руку, как со взрослым мужчиной. Мама Салима Мафтуха апа прибежала первой. Обняла его, как маленького, и целовала в лоб, в щёки, в нос. Кадим сильно засмущался – не привык к таким нежностям. Спросил, где Салим. «Он ещё не вернулся с поля», – ответила женщина. Односельчане расспрашивали, как жил у родственников, чем занимался. Интересовались: надолго ли? Узнав, что навсегда, удивлялись: как он собирается жить один? Такого сроду не бывало. Ну и что, что скоро четырнадцать. В таком возрасте ребёнок ещё не может жить отдельным хозяйством.
