Пламенев подошёл к Маврику и хотел приподнять его за воротник шинели и тряхнуть, как это делают с озорными мальчишками, а затем наподдать коленом, но пронзительный голос Леры остановил его:
– Не смейте, Пламенев! Это бесчестно. Вы хотите воспользоваться своим превосходством?
– Превосходством? – переспросил Маврик. – Каким? Мускулы – превосходство быка, но не человека… По-латыни это изречение звучит выразительнее, – сказал он только Лере и затем, поклонившись тоже только ей, заметил: – Какая сегодня хорошая погода. Прошу передать поклон от меня и от тёти Кати Варваре Николаевне… Всего хорошего.
Маврик ещё раз поклонился Лере и ушёл. Удивлённая Лера осталась посреди главной аллеи. Обескураженный Пламенев поднял вытаявший сосновый сук и пустил им в удаляющегося Толлина. Сук не долетел до цели. Маврик не оглянулся.
– Тоже мне… – сказал Пламенев. – Щенок, наторевший тявкать трагическими монологами. Доморощенный стихоплёт…
Лера не отозвалась, провожая Маврика виноватыми, широко раскрытыми глазами. Она искала слова и взвешивала их.
Слов нашлось много, и хороших слов, но почему-то не сказалось ни одно из них. Наверно, Лере было жаль обидеть Волю Пламенева, который так неожиданно померк для неё. Как будто ничего не произошло, но что-то случилось непоправимое. И Лера сказала Пламеневу:
– Воля, вам лучше всего сейчас молча оставить меня, если вы хотите на что-то надеяться. Идите же, – сказала она, свернув на боковую просеку.
Маврик был уже далеко. Он не слышал и не видел, что происходило за его спиной. Но всё же ему пришлось оглянуться. Его догнала Сонечка Краснобаева.
– Мы так давно не виделись и не говорили.
Перед Мавриком стояла тоненькая гимназистка с тёмными печальными и взрослыми глазами.
– Да, Соня, мы так давно не виделись…
– Какой ты стал большой-пребольшой и умный-преумный. Я всегда верила, что будешь таким, и гордилась тобой.
Маврик, остановившись, настороженно спросил:
– А зачем тебе нужно гордиться мною?
– Не знаю, – тихо сказала Соня. – Только ты всё это время жил в моих глазах. Стоило только мне их закрыть, и ты тут. – Соня закрыла глаза, повторяя: – И ты тут. Где бы ты ни был и кто бы ни был с тобой, я никогда не отпускала и не отпущу тебя из моих глаз… Этого мне тоже никто не может запретить, как и тебе видеть во сне ту, которая не стоит ни одного твоего сна, ни одного колечка твоих волос, ни одного лучика твоих глаз…
– Это неправда! – крикнул Маврик.
Ранняя влюблённость не похвальна, но если она чиста, то за что же её хулить?
Соня, признавшись Маврику, стремглав умчалась, счастливая, весёлая, окрылённая…
Маврик, желая осмыслить события, направился было к дедушке с бабушкой, но его привлёк стон и храп.
Меж могильных холмов лежал оборванный, с грязным лицом, заросшим свалявшимися седыми волосам, очень дряхлый старик. Он был смертельно пьян. И смерть сторожила его здесь, на кладбище, где было сыро, а ледяная земля и не думала оттаивать.
Маврик не сразу узнал лежащего. Это был изгнанный законоучитель кладбищенской церковноприходской школы отец Михаил.
Маврик слышал, что просвирня Дударина очень плохо обращается со своим старым спившимся сударем. Бьёт его. Отбирает у него довольно большую пенсию благочинного, ушедшего на покой. Старик, страдающий неизлечимым алкоголизмом, был вынужден просить милостыню или, появляясь у казёнки, молить о глотке водки.
Как ужасно, как жестоко поступила с ним жизнь! Но должен ли быть жестоким он – порядочный человек Маврикий Толлин? Не безнравственно ли пройти мимо, не оказав помощи?
Маврик побежал за церковным сторожем. Нашёлся и другой человек, прирабатывавший на кладбище. Они согласились за предложенные Мавриком деньги стащить пьяного в просвирнин дом, находившийся напротив кладбища.
Просвирне Маврик сказал, что ей придётся отвечать перед судом, если она не позаботится о своём гражданском муже.
– Теперь не старое время, – напомнил Маврик, обещая поговорить с протоиереем Калужниковым об устройстве отца Михаила в богадельню.
Что было и сделано Мавриком. Однако же скажем, чтобы не возвращаться к личности кладбищенского попа, что он, попав в режим богадельни, без алкоголя не прожил и двух недель. Но всё же умер по-человечески, не под забором и в трезвом виде.
О приезде Прохорова в Мильву стало известно в день открытия обновлённого памятника на плотине. После того как были произнесены примелькавшимися ораторами помпезные речи, после того как театрально сполз белый полог, закрывавший перекрашенного в цвет старой бронзы медведя, который нёс теперь на своём горбу четырёхлапый символ надежды – позолоченный якорь, слово было предоставлено Прохорову.
У Маврика, стоявшего в толпе вместе с Ильюшей и Санчиком, замерло сердце. На трибуне появился Иван Макарович Бархатов. Хотелось крикнуть. Хотелось побежать к нему. Но разве это возможно? Иван Макарович, может быть, теперь не только не Бархатов, но и не Иван Макарович. Но всё равно это тот человек, который навсегда записан в сердце Маврика Иваном Макаровичем. Нужно взять себя в руки и слушать его.
