А почему же Маврик избегал счастливого для них обоих разговора? Прежде всего, как и раньше, он считал неуместным вмешиваться в тёти Катины тайны. Может быть, всё на самом деле не так, как ему хочется верить? Может быть, как случается с самыми хорошими людьми, они разонравились друг другу? Ведь почему-то от него нет никаких известий, хотя теперь он мог бы написать открыто. И это тоже заставляет думать, что в их отношениях произошли не очень хорошие изменения. Зачем же напоминать о нём тёте Кате и ранить её, заставлять стыдиться, раскаиваться. Нет, он этого никогда не сделает. Другое дело, что он никогда не сумеет плохо относиться к Ивану Макаровичу. И он не сумеет обвинить его, даже если… Ну, правда же, тётя Катя не так уж красива, хотя и очень цветуща для её лет… Правда, что она довольно далека от революции… Нет, Маврик не будет винить его. А виденное им в Верхотурье на берегу излучины Туры он забудет для всех и для себя.
Но, как бывает обычно, сложные узлы, запутанные истории развязываются нередко просто и быстро.
Екатерина Матвеевна получила от своего мужа письмо и не раздумывая показала его Маврику. И Маврик прочитал:
«Родная моя! Прости меня за молчание. Там, где я был, оттуда не доходят письма. Сегодня с гордостью могу сказать, что выполнил очень большое поручение, такое большое, что даже не могу поверить в то, что было. В ближайшие недели буду на Урале и, конечно, в Мильве. Следующее письмо пошлю завтра, оно будет подробнее. Целую тебя и барашу-кудряшу…»
Тут Маврик прервал чтение и, приникнув к тётке, сказал:
– Я очень счастлив, тётечка Катечка…
Не будем давать волю розовым сентиментальным строкам, которые готовы занять несколько страниц, скажем только, что этот день для Маврика был днём многих и неожиданных развязок.
Не зная, куда деться от счастья, заполнившего всего его, Маврик решил пробежаться по плотине. А потом ему захотелось побывать на Мёртвой горе, где самые ранние проталины. Там начинается весна раньше, чем где-либо в Мильве.
Идя через кладбище, Маврик никак не предполагал, что здесь произойдёт драматическая сцена, и даже не одна.
Надо сказать, что кладбище в Мильве вовсе не такое уж мрачное место. Огромные разлапистые сосны, могучие лиственницы в сочетании с лиственными деревьями делают его похожим на парк.
И весной, когда ещё всюду снег, здесь немало гуляющих. Были они и сегодня. И среди них Маврик встретил Леру Тихомирову и Волю Пламенева. Они шли медленно по широкой, как улица, аллее. Лера выглядела совсем взрослой. Ей семнадцать лет. Она всегда будет старше Маврика на два года.
То ли почувствовав за собой шаги, то ли глаза Маврика, Лера оглянулась.
– И ты здесь, Маврик? Здравствуй!
– Здравствуй, Лера, – ответил на «ты» Маврик. Зачем же он ей будет говорить «вы», когда она говорит «ты»?
Они бы, наверно, как все эти годы, раскланявшись, разошлись, но глаза Леры смеялись, а глаза Воли Пламенева насмехались. Он спросил:
– Уж не назначил ли ты кому-нибудь здесь свидание? – Его глаза насмехались ещё более.
В это время, неожиданно до невероятности, меж могил и новых крестов появилась девушка. Это была Соня. Та самая Сонечка Краснобаева, которая шутливо прочилась в невесты Маврику. Соня, не ожидая и, конечно, не желая такой встречи, на секунду замерла, потом спряталась за памятник, похожий на часовню. Лера, заметя это, сказала:
– В самом деле, Маврикий Андрееивч, вы, такой влюбчивый молодой человек, наверно, здесь не просто так…
Этого оказалось достаточно, чтобы «завести» Маврика. И он стал говорить, не заикаясь, не ожидая от себя таких точных слов. Может быть, не только обида, но и прочитанное письмо от Ивана Макаровича придавали ему и силу, и красноречие, и смелость. Он сказал:
– Нет, я никому не назначал свиданий с тех пор, как в вашем доме, на мельнице, посмеялись над моей ребячьей любовью, которую ты, Лера, заставила зажечься во мне под рябинами на Ходовой улице, когда я был ребёнком.
Лера заметно смутилась На её щеках появился румянец.
Соня Краснобаева не хотела слушать далее их разговор, но какая-то сила удерживала её.
– Ну что ты, право, Маврик, – сказала тихо Лера. – Это всё было милой шуткой…
– Милая шутка стоила мне горьких слёз, – сказал Маврик. – Это было первое безутешное горе…
– Но теперь-то, когда всё прошло и забылось, зачем вспоминать об этом? – негромко и наставительно сказала Лера.
– Откуда ты можешь знать, Лера, что всё забылось и прошло?
Соня снова попыталась покинуть свою засаду и не могла. Хотела – и не могла.
– Послушай, ты забываешься! – прикрикнул на Маврика Пламенев, как старший на младшего. – Я запрещаю тебе…
– Запрещаешь? Ты запрещаешь? А разве это в твоих силах? – спросил Маврик. – Разве можно запретить мечтать, верить, надеяться, любить… Этого не может запретить никто… Никто, кроме смерти… – Так он сказал, наверно, потому, что кругом были могильные кресты, надгробные плиты и сама гора называлась Мёртвой. – Ты, может быть, запретишь Лере встречаться со мною во сне? Попробуй уведи её из моих снов!
