А в Омутихе на мельнице в бывшем тихомировском доме строились свои планы. Они были несравненно мельче и благовиднее, хотя суть их была той же самой – воспользоваться «неразберихой», добыть, приумножить то, что обесценилось в сумятице войны. Поэтому, если мужики под шумок рубят казённый лес и продают почти даром за посевное зерно отличные брёвна, бери их, Сидор Петрович, складывай, укрывай. Есть-пить не просят. Брошенный овдовевшей солдаткой клин земли будет стоить подороже золота. Покупай, Сидор Петрович, да делай вид, будто ты это жалеючи соглашаешься взять маловажную землю. Глупо скупать скот. Он требует ухода, а медь, листовое железо, что тащат с завода недоедающие люди, тоже подымется в цене, как только люди, прикончив войну, начнут латать свои прорехи.
Кому теперь нужен тот же гвоздь? Кто строится теперь? А как понадобятся гвозди, когда вернутся уцелевшие на войне!
На горбатом медведе нет короны, но медведище царствует. Он ведёт за собой ещё многих людей, и ему ещё очень многие поклоняются.
Как же сломать это всё и можно ли сломать?
И однажды, задумавшись у окна в тихой квартире тёти Кати, Маврик спрашивает:
– Правда ведь, тётя Катя, я стал серьёзнее?
– Ты всегда был серьёзным мальчиком. Серьёзным и жизнерадостным.
– Нет. Это неверно. Я никогда не был серьёзным. И может быть, никогда не буду. Вообразив себя поэтом, я написал глупый роман в стихах. Вообразив себя взрослым в восемь лет, я поверил, что Лера влюбилась в меня. Это же глупо.
– Почему же? Если б я была Лерой, то разве бы я взглянула на кого-нибудь?
– То ты, тётя Катя. В любовь играть нельзя, как и в революцию. А я играл… Забастовка в гимназии разве не была игрой? Разве эта игра не продолжается?.. Тётя Катя, не перебивай!.. Мне пятнадцатый год. И если бы не мой низкий рост, я бы походил на мужчину.
– Да ты и сейчас походишь, Мавруша, очень походишь!
– Нет. Я хочу походить. Я играю в мужчину. Тётя Катя, когда же, когда из моей жизни уйдёт игра, уйдёт детство, которое не отстаёт от меня? Ведь отвинчивание короны с медведя на плотине – это тоже было мальчишеством.
– Это ты отвинтил её, Мавруша?
– Тебя это пугает, тётя Катя?..
– Нет, нет. Мне почему-то хотелось думать, что это сделал ты. И, конечно, Ильюша. И, конечно, Санчик.
– И, конечно, Терентий Николаевич. Это он разболтал тебе.
– Нет, Маврик, я могу поклясться, мне этого никто не говорил.
– Как это удивительно! Наверное, ты и я – это почти что одно.
– Наверно.
– А с папой я, кажется, на разных политических позициях.
Екатерина Матвеевна не отозвалась на это. Тогда Маврик спросил прямее:
– Так много партий, что не запомнишь их всех. Какая, ты думаешь, лучшая?
– Я так далека от всего этого и даже не знаю, как ответить.
– И не можешь посоветовать мне, какую лучше выбрать?
– Зачем же тебе советоваться со мной? У тебя столько хороших и умных друзей. А я скажу тебе, что ранний и торопливый выбор партии тоже может оказаться игрой…
Тётка и племянник теперь сдружились по-новому. Как взрослый со взрослым. И тем более было странным то, что в разговорах они почти не касались Ивана Макаровича Бархатова. Они скрывали друг от друга то, что потеряло всякий смысл держать в тайне.
На другой же день, когда в Мильве стало известно о падении монархии, счастливая Екатерина Матвеевна хотела рассказать своему самому близкому человеку о том, как с первой встречи в Перми у неё проснулись добрые чувства к Бархатову и как после его приезда в Мильву она поняла, что любит Ивана Макаровича. Боясь этого чувства, уходя от него, она приближалась к нему. Екатерина Матвеевна рассказала бы о встречах с ним в Елабуге, в Верхотурье, не утаив ничего.
Ей нужна была исповедь. Она всё ещё в чём-то чувствовала виноватой себя, хотя и не видела за собой никакой вины.
Прошлое в ней не было сильнее её большой любви, но всё же оно давало себя знать. И что скажет соседка, как отнесётся к этому родная сестра, для неё не было безразлично. И тем более очень важна была для неё оценка Маврика. Так уж была устроена Екатерина Матвеевна.
Откладывая со дня на день разговор с племянником о своём замужестве, она в конце концов пришла к заключению, что будет правильнее, если обо всём расскажет ему сам Иван Макарович.
