Смех был вызван в основном тем, что никто не мог себе представить мистера Беллами «парнем», и уж тем более обратиться так к нему. Это было бы столь же неудобно, как и спать на первом ряду во время пары. Хотя психолог, миссис Краулиц, считала, что она вправе называть мистера Беллами «милый мой», и его это коробило, по-видимому, очень сильно. Он никогда не выходил из себя и не злился, а уж если и морщился, то это значило, что степень раздражения в нём доходила до крайнего предела. Но с женщиной ничего нельзя было поделать, все знали, что Краулиц была с особыми причудами. И она руководила практикой Доминика.
От этого воспоминания он вздохнул, предпочитая вернуться к рассказу мистера Беллами и искренне надеясь, что он продолжит убаюкивать уставшие умы всех присутствующих своими интонациями.
– Пожалуй, это была самая лучшая школа из тех трёх, в которых я успел поработать. Худшим на то время было частое присутствие комиссии, ведь мне тоже требовалась моя практика в зачтённом виде, хотя хотелось поскорее исчезнуть из поля зрения тех людей, которым, кажется, платят за то, что они сверлят дыры взглядами в молодых преподавателях.
– Теперь вы тоже в их числе? – спросил Доминик. Методист хмыкнул без намёка на улыбку.
– Я стараюсь занимать вашу сторону всегда, мне не нравится атмосфера, которую приносят с собой эти люди. Я сам отработал в школе семь лет, что не есть много; они же вряд ли провели на месте учителя и один учебный год.
– Что же касается умения сверлить дыры в студентах? – не отступил Доминик, невинно глядя прямо в холодные глаза преподавателя.
– В какой-то степени, это уже привычка. Своеобразная преподавательская прихоть.
Улыбаясь, Доминик на самом деле напряжённо раздумывал о том, где Эдвард и вернётся ли в аудиторию; если нет, то можно было бы уже начать собирать его вещи.
– Никого из учеников не смущал мой взгляд, и, я надеюсь, вас тоже не будет, – мистер Беллами вдруг приподнял подбородок. – А теперь, уважаемые студенты, можете быть свободны. С вопросами подходите сейчас, если таковые имеются.
Послышались привычные вздохи сожаления, тихий шепот и шорох собираемых сумок. Доминик поднялся, начиная распихивать вещи Эдварда по отделениям его сумки, а после стянул одну конфету из тайного кармашка внутри, прежде чем запихнуть туда две небольшие тетради.
Все студенты уже ретировались, отчеканив своё «до свидания, мистер Беллами» и «спасибо, увидимся, мистер Беллами», кроме Криса и Келли, которые ждали Доминика у выхода.
– Передавайте привет мистеру Харрисону, – сказал мистер Беллами Доминику, когда тот остановился, желая попрощаться.
– Обязательно. Скоро увидимся, мистер Беллами, – он отдал словесную дань уважения в свою очередь, чувствуя, как от своеобразной ненапряжной «лекции» поднялось настроение. Последний взгляд, которым его наградил Беллами, был очень уж внимательным, будто изучающим. Или же ему только показалось.
Эдварда приходилось искать по этажам, потому как свой телефон он оставил в сумке вместе с наушниками, и подобная перспектива отнюдь не радовала. Крис вздохнул, обнимая Келли за плечи, а та счастливо попрощалась с мистером Беллами, который снова едва улыбнулся, продолжая что-то раскладывать по папкам на столе.
Направляясь по непривычно тихому коридору, троица свернула в сторону главного холла, когда Доминик предупредил:
– Я загляну в туалет, – и завернул к нужной двери.
Он ощутил привычный запах какого-то освежителя для воздуха с хвойным ароматом, осторожно поставил на выступ у зеркала их с Эдвардом сумки и открыл дверцу в первую же кабинку. Картину он увидел отнюдь не самую приятную, хоть и крайне удивительную.
Эдвард сидел на крышке унитаза, спрятав лицо в ладонях.
– Ховард, как ты меня находишь-то, чёрт тебя дери, – промычал он.
– Эй-эй, выходи, – Доминик осторожно обхватил друга за плечи обеими руками, – хватит дурить. Нашёл же из-за чего, из-за Беллами.
– Ты вообще знаешь что!.. – начал возмущаться Эд, пытаясь оттолкнуть от себя Доминика, но тот держал крепко. – Ты не понимаешь! Я что, виноват? Я виноват, что у меня от него всё тело пастбищем для мурашек становится? Я скоро муравейником стану, Ховард. – В его голосе отразилось всё отчаяние, которое он испытывал. – И самое хреновое, это когда он смотрит на меня, как на всех, как на гребаную стенку. У меня даже шансов никаких нет.
Доминик вздохнул, осторожно поглаживая Эдварда по плечам.
– Нет, хуже всего, что у меня с ним три чёртовых пары в неделю по расписанию. Если на консультации я мог бы не ходить… – Эдвард будто вмиг обессилел, потеряв все слова, и обмяк в усилившемся захвате Ховарда.
– Забудь, Эд, забудь, – тихо начал уговаривать Доминик. – Ты ведь понимаешь всё. И что шансов никаких, тоже понимаешь.
Тот вместо ответа лишь кивал ему в плечо, соглашаясь и зная, что он прав.
– Если бы это был другой преподаватель, с другими повадками, другим характером, – продолжал бормотать Ховард, – всё бы может и сложилось. Но тебе не так повезло.