Всё это казалось довольно абсурдным, если бы не вторая волна, уже возражений и споров: поговаривали, что Беллами принципиален и вечно холоден, и первого встречного, тем более своего же пола, укладывать в постель бы не стал. Несмотря на всех чертей в табакерке, преподавателем он был довольно неординарным, судя по разговорам студентов, что и служило единственным достаточно верным доказательством предположений «знающих в этом толк» людей. Что это были за люди, Доминик слышал уже из десятых уст, в частности от Диметрия и его дружков, но воспоминание о весне прошлого года его позабавило.
С тех пор у мистера Беллами наверняка прибавилось подписчиков в твиттере, о котором Доминик не знал, а Эдварду вдруг показалось нормальным дать слабину своим довольно неопределённым чувствам.
– А что с Кейт? – вдруг вспомнилось Доминику. – Она что-то знает?
Парень промолчал в ответ, ёрзая на холодной ступеньке уже наверняка грязной задницей.
– Ну? – Доминик, однако, был совсем не в настроении ждать или же вытягивать клещами.
– Она всё время подшучивает по этому поводу, – он вздохнул так горестно, что позавидовал бы сам шекспировский Гамлет. – Мол, “опоздаешь к своему дорогому м-мистеру Беллами”, “займись курсовой, а то мистер Беллами не похвалит”, и всё такое, – он обиженно протянул последний слог, кривя губы.
– Вот же сука, – Ховард внимательно исследовал взглядом такое знакомое лицо, – ничего она не знает, хочет проверить, будешь ты на это реагировать или нет.
– Ты прав.
Оба вздохнули.
– Он и не хвалит, – вздохнул Эдвард. – Упрекает меня одним только взглядом, будто спрашивает, почему я такой рассеянный, даже более рассеянный, чем всегда, а я…
Доминик никогда не говорил вслух, как чужда ему была мысль о том, чтобы испытывать подобные чувства к своему же преподавателю. Его кривило от одной идеи, она казалась тем более вопиющей, чем дольше он раздумывал над ней, да и вообще, под любовью он скорее подразумевал плотские страсти, которые бушевали в каждом без исключения молодом джентльмене или леди. Они, эти желания, должны были бы находиться под семью крепчайшими замками, быть захоронеными в глубинах тайного дневничка с единорогами на первой странице, в крайнем случае, а уж в идеале их не должно было существовать вообще, как данности.
Никто и не запрещал стремления оказаться на одном уровне, ставить планку и равняться с ней, как делал сам Ховард (по крайней мере, ему так казалось). Он испытывал вполне здоровый интерес к достаточно загадочной личности этого человека, и, хотя они оба рассматривали его не как преподавателя, Эдвард всё-таки глядел в другую сторону. Несмотря на это, Доминик прекрасно понимал, что никакие лекции Эдварду не помогут, а лишний раз промывать мозги не стоило, это делали и в универе, даже больше, чем бывало необходимо.
И все же мистер Беллами был прав. Зная Эдварда Харрисона довольно долго, он вполне мог бы запороть последний год, а заодно и диплом, из-за своей опрометчивой влюблённости, которую он же и принимал за самое светлое, благородное и вечное чувство, в существовании которого конкретно Доминик очень сильно сомневался.
– Как тебя вообще угораздило, – едва слышно пробормотал Ховард, не удержав язык за зубами.
– Тебя это напрягает, я знаю, – Эдвард плотно сжал колени и начал покачивать ими из стороны в сторону, роняя бычок прямо на ступеньку ниже. – Но… но почему?
Доминик ухмыльнулся, стряхивая пепел и философски подпирая подбородок ладонью.
– Проще говоря… я не верю в любовь.
– Да ну, – Эдвард хихикнул, – неужели ты никогда не любил?
– Нет, – тихо, но решительно ответил Доминик, – тяжело любить кого-то, с моей самооценкой.
– Это да, – без задней мысли согласился Харрисон, но вскоре спохватился, – ой, извини. Не фыркай! Ты просто уверенный в себе, вот. Знаешь, – Эд взглянул вверх, на лицо Ховарда, – если бы ты был на моём месте, ты бы привлёк его внимание.
– Что? – Доминик поперхнулся дымом, закашлялся и начал методично обругивать друга за такие мысли.
– Это тебя моральные установки напрягают, – отрезал Эдвард.
– Ты предлагаешь мне приглядеться к нему? – съязвил в ответ Ховард, опираясь на отставленный назад локоть правой руки. Эдвард плотнее запахнул полы своей куртки.
– Дурак что ли? Мне такая мотивация не нужна.
– Обиделся?
Парень только носом шмыгнул.
– Послушай сюда, – с пьяной уверенностью проговорил Доминик. – Если ты не хочешь похерить свою жизнь и особенно учёбу, когда твой отец, сам знаешь, в каком состоянии, – Эдвард лишь послушно кивал, понимая, куда ведут его речи, – тебе нужно забить.
Они помолчали немного, и Доминик добавил, хмыкнув:
– Может, я и безразличная скотина, но вне зависимости от точки зрения, мы оба знаем, что так будет лучше.