Однажды он подошел к окну и устремил свой взор вдаль: через тюремный двор, поверх стены, что его окружала; через всю улицу, прилегавшую к Скарборо. В окне противоположного дома он увидел молодую, просто одетую, но красивую и приятную женщину, в глазах которой, как ему показалось, светился редкостный ум. Их взгляды встретились, и в ту же минуту некая сила словно бы хлынула в его душу. Хоуп почувствовал, как между ними возникает крепкая, нерушимая связь, способная преодолеть пространство и преграды. И сила эта вдруг стала вытеснять из его сердца то влияние, какое всегда имел над ним Ньютон. Он впитывал ее всей душой, усилием воли стремясь сохранить ее в себе, наложить на нее заклятье, цепляясь за нее, как утопающий хватается за соломинку. В течение получаса они неотрывно смотрели друг на друга, кажется, даже не моргая, пока женщина наконец не отвернулась от него.
На следующий день в тот же самый час он снова стоял у окна; несколько минут неистового напряжения — и женщина вновь стояла напротив. «И вновь одной лишь силой духа удерживал я ее; я знал, сколь необходимы мне эти узы: вся моя жизнь заключалась в этом взгляде». На третий день — то же. В течение недель, месяцев он продолжал обмениваться взглядом с незнакомой ему женщиной, изредка пропуская день или два. Хоуп ощущал, что создавшаяся между ними связь сулит ему нечто важное. И через год, будто бы требовалось именно двенадцать месяцев, чтобы проверить силу этой безмолвной связи, стали приходить первые подарки. И наконец несколько слов, написанных четким, крупным почерком. Именно тогда в ясном и светлом взоре женщины он ощутил присутствие духа и помощь. «На которые я ответил столь же кратко. Но важны были не слова — оковы чувств, но наши взгляды».
Незыблемые узы, шесть с лишним лет подряд.
На протяжении двух тысяч трехсот сорока восьми дней я, стоя у зарешеченного окна, ощущал себя чем-то большим, нежели просто человеком. Сознание мое вмещало не только меня самого, но ту женщину, которая удерживала меня от падения в ад. Я ни разу так и не осмелился освободить ее от моих чар, как Ньютон никогда не освободит меня самого.
Ему удалось повидаться с Мэри следующим утром один на один, без Ньютона.
— Он — адвокат из Честера, приехал, чтобы вернуть меня обратно к делам. Мне придется уехать.
— На сколько? — Мэри склонила голову; слова прозвучали гортанно, и это возбуждало его.
— Я не знаю, — сказал он и добавил правдиво и достаточно жестко: — Навсегда, если у Ньютона свои планы.
— А вы?
— Возможно, ничто больше не удерживает меня здесь.
— Мне нужно время.
— Ну, тогда меня может удержать только время, которое вам необходимо.
— Когда вы вернетесь?
Он вдруг подумал, насколько же эта девушка горда. Она произнесла свой вопрос столь натянуто и неохотно, будто ее ничто не интересовало, и все же его было трудно обмануть: чуткий слух уловил в ее тоне мольбу.
— Когда мне вернуться? Как бы вам хотелось?
— Когда вы сами того пожелаете.
Ее ответ был явной уступкой; она сама предоставляла ему полную свободу толковать его так, как ему вздумается. Слова ее были сухи и покойны, но взгляд! Он говорил совсем иное: «возвращайтесь скорее», он молил, ясно и недвусмысленно. Хоуп покинул девушку, испытывая истинное ликование от того, в какое смятение вверг ее.
Ньютон и Хоуп покинули «Рыбку». Мэри даже не вышла их провожать.
Они заглянули в «Голову королевы», но только затем, чтобы Хоуп успел оставить письмо для мисс д'Арси. Пока Хоуп попивал винцо с Джорджем Вудом, Ньютон растворился где-то среди шумных ярмарочных улиц. Уж кому, как не ему, знать, сколь нежелательна может быть демонстрация близости с благородным полковником, которого вокруге знали, казалось, буквально все. И потому, дабы не подвергать дальнейшие свои планы ни малейшей опасности, Ньютон сел в коляску только на окраине города.
