Его терзала лихорадка больше двух недель, и все это время Ньютон ухаживал за ним. В моменты улучшения он не прочь был немного пройтись, хотя его охватывала паника при одной только мысли, что они отправятся в сторону залива или Песков; он готов был гулять только по самой кромке берега, там, где пролегает дорога для повозок и карет, и никогда не выходил из гостиницы, если надвигался прилив с его несущейся на берег ревущей стеной холодной воды. По настоянию Ньютона и под его диктовку он писал письма Амариллис, объясняя, почему не может приехать, заверяя ее в своей преданности, обещая вернуться и отговаривая ее от попыток навестить его здесь, так далеко на юге, и в такую ужасную погоду, которая установилась в последнее время. В тайне от Ньютона он написал записку Мэри, даже не упомянув о своей болезни (поскольку прекрасно знал, что она немедленно приедет ухаживать за ним), но пообещав вернуться.
Он делал короткие записи у себя в дневнике, но только в одном месте упомянул о своем «отвращении к Ньютону, хотя я стараюсь не проявлять его слишком уж очевидно, особенно после того, как он был так добр ко мне».
Ньютон казался даже более счастливым, нежели прежде. Теперь все его время и силы занимала забота о друге. Он собственными руками создавал уют в гостиничном номере, сам приправлял ромовый пунш специями, следил за тем, чтобы пища Хоупа была полезной и укрепляющей. Ньютон с нетерпением дожидался того момента, когда тело друга, в котором, по его выражению, было нечто от быка, вновь нальется энергией, а сознание окончательно избавится от всего иллюзорного и «поэтического», что привело его здоровье в столь удручающее состояние. Разговоры их были вялыми и часто обрывались на полуслове.
— Неужели же положение в обществе здесь, на этой грешной земле, это все? — спросил Хоуп как-то раз поздним вечером; дрова в камине гудели, пламя свечей колыхалось на сквозняке, который буквально пронизывал гостиницу. — Неужели только к этому мы и способны стремиться? Даже больше, чем к богатству? Больше, нежели к любви или к христианскому образу жизни?
— Христианский образ жизни, — повторил Ньютон, — это прекрасно для доброго христианина. Но даже его поддерживает общественное положение и богатство. Имея богатство, он может позволить себе благотворительность — как ты по отношению к мальчишкам и попрошайкам Кесвика, когда прогуливаешься вдоль по улице, разбрасывая монетки, точно сеятель зерно. Имея положение в обществе, ты можешь привносить справедливость в этот несправедливый мир. Ты можешь судить о том, какую жизнь ведет человек, и оберегать эту самую жизнь, можешь исправлять несправедливости и служить примером для других. Я еще пока ни разу не встречался с человеком, будь то священнослужитель или же мирянин, который бы не считал, что Господь наш поступил весьма мудро, создав богатых и бедных, и уж коли разделил так людей, то очевидно, что всякому хочется быть в числе богатых. И в определенном смысле иметь положение в обществе значит быть богаче, чем иметь деньги. А вот того, кто имеет и то и другое, как ты, например, — Ньютон улыбнулся и протянул руку, слегка коснувшись своего друга, которого все еще сотрясала лихорадка, — да еще с твоей достойной Плантагенетов[42] внешностью, с твоим умом, с твоим дьявольским красноречием и обаянием, ничто не сможет остановить на пути к вершинам.
— И именно этого ты мне желаешь?
— Я — твой друг.
Упрек Ньютона больно задел самолюбие больного, и тот пустился в объяснения:
— Но мы же знаем, что Уильям Питт распродавал титулы, точно пьяный ирландский лудильщик на лошадиной ярмарке. Мы знаем, что всякие работорговцы, люди самого низкого происхождения и самых низких занятий, как в стране, так и за ее пределами, теперь чванятся перед самими собою своими орденскими лентами и горностаевыми мехами; их жены нередко выкуплены с пастбищ, принадлежавших каким-нибудь старым аристократам, сами по себе они не более чем клика мясников, которой дворянство было пожаловано только за кровавую резню или же за трусливое раболепие. И тем не менее они уверенно смотрят в будущее и, в конце концов, сведут историю Англии к переплетению воровства и подхалимства. Почему мы должны склоняться перед этим?
