— Это тогда было, — принялся рассказывать провожатый Хоупа, глядя снизу вверх на гигантскую скалу, покрытую лишайником и побитую непогодой, — когда все кланы сошлися у этого самого камня. Англичане вона откуда пришли, — не оборачиваясь, он ткнул большим пальцем через плечо, однако же Хоуп проследил за направлением и разглядел почти на самом горизонте фигурки рыбаков с их неизменными сетями, — а наши вон с той стороны, ну и давай спорить, кто чего за скот должен. Ну и вот, выбрали там одного парня, и по двенадцать мужчин с каждой стороны пошли к нему судиться. Ну, так вот, судились-рядились, ну и все ж таки договорились между собой, так уж и на следующий год дела пошли. Вот так все и наладилось, ну, если вы смекаете, о чем я говорю.
Хоуп был вполне удовлетворен.
— Да вы только посмотрите на это место, — с негодованием произнес он, — никому дела до него нет. Словно оно и не значит ничего. Место, где был заключен мир, где была установлена справедливость и свершилось правосудие, кто его посещает? Лишь единицы? — Его спутник согласно закивал. — Единицы? — И снова грустный кивок. Хоуп, нащупывая в кармане шестипенсовик, отыскал только шиллинг и подумал, что у того вряд ли найдется сдача. — Это самое впечатляющее место из всех, что мне доводилось видеть с тех пор, как я отправился на север, в провинцию. Спасибо вам.
Он бросил серебряную монетку своему провожатому, и тот, поймав ее обеими руками, отвесил Хоупу последний, самый низкий поклон.
Когда Хоуп вылез из кареты, черкнув записку «дорогой жене» и объявив лонгтаунскому кучеру, что предпочитает пройтись пешком, чтобы слегка поразмять ноги да протрясти задок, тот лишь ухмыльнулся, представляя, как будет рассказывать приятелям о чудачествах своего седока, и с ветерком погнал пустую карету по дороге. Девушка, за которой он ухаживал, работала на ферме на въезде в Лонгтаун, и, быть может, ему посчастливится найти ее где-нибудь на подворье, уговорить выйти и, если все сложится удачно, прокатить в этой прекрасной карете. А если еще и Боженька закроет глаза на его маленький грешок, то он заберется к ней в карету…
Переступая с ноги на ногу, Хоуп терпеливо ждал, когда карета, тяжело громыхая, скроется из виду. И даже после этого несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к гневным порывам ветра в ветвях деревьев. В такие минуты он в особенности остро чувствовал близость к природе. Порывы ветра, бившие в лицо, дождь, хлеставший по щекам, лишь усиливали в нем ощущение жизни. Да и тучи в небе были именно такие, какие больше всего нравились ему: массивные, серые, с белыми отливами и даже с серебристыми нитями, стремительно бегущие по небосводу, словно спасаясь от гнева Божьего. Вскоре стало смеркаться, сквозь густые ветви деревьев и без того скудный свет с трудом освещал размытую дождем дорогу, всю в ямах, колеях и колдобинах. Но постепенно оживление сменилось опустошенностью, с которой Хоуп отчаянно боролся последние сутки. По мере того как безрадостное настроение овладевало им, шаги его замедлялись, неистовство природы, еще совсем недавно радовавшее его, представилось ему вдруг тягостным, невнятным и бесконечным стоном оскорбленного целомудрия. Деревья раскачивались, скрипуче протестуя против напора ветра, тучи, светлые на фоне мрачных холмов, показались ему олицетворением его собственных пороков и опасений. Внезапно тело его словно бы налилось свинцом, и, выйдя на берег реки, он решил отдохнуть.
Опустошенность нахлынула гигантской волной и накрыла Хоупа. Его голова бессильно упала на грудь.
Ради всего святого, зачем он жил на этой земле?
Неужели же он и впрямь законченный злодей? Без малейшей надежды искупить собственные грехи? На самом деле Господь прощал грешников гораздо худших, нежели он, но все они раскаялись… А раскаялся ли он сам? Как нашли они в себе силы свернуть с широкой дороги порока и ступить на тернистый путь праведности, ведущий к Господу? Как же он сам может очиститься и ступить на этот праведный путь, если причиняет боль единственному, самому дорогому ему существу на свете? Как сам он может избавиться от зла, если продолжает разрушать жизнь женщины, ради которой ему более всего хотелось стать хорошим?
