— Можешь ли Ты вразумить меня? — бормотал он, а затем, словно в его душе была незаживающая рана, воскликнул: — Можешь? — Он возвысил голос, стараясь перекричать нарастающий гул ветра. — Откроешь ли Ты мне, как сделать это? Умоляю Тебя! Я сделаю все, чего бы Ты ни потребовал от меня, только подскажи, как мне сделать это: сказать правду, не причинить боль Мэри и сохранить ее любовь. Если я ее потеряю, я конченый человек. Я должен ее сохранить. Она — моя последняя надежда. Возможно, единственная надежда. Но если только я расскажу ей правду, я причиню ей ужасную боль… и Ты знаешь это. А это значит потерять ее, потерять ее любовь. Ты же знаешь, какое она невинное дитя. Ты все знаешь о Мэри — Марии. Твою мать звали так же. Вероятно, и ее заботам вверяли овец в Святой земле… Я бывал там. Мне так жаль, я слышал множество рассказов, и рассказы эти повествовали об овцах, о колокольчиках, что звенят на их шеях, о козах, о бесплодных холмах и как рождались притчи во время долгого дневного перехода из Иерусалима до Иерихона. Но так уж случилось. Я лишь хочу, чтобы Ты понял меня… нет, я жажду помощи Твоей. Возможно, Ты не желаешь, чтобы вошел я в Царствие Твое. Но именно Ты сказал, что возрадуешься более всего, когда грешник раскается и обратится в веру Твою… Ты так сказал — и я верую в это. А еще Ты сказал: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас!» Я пришел, обремененный невыносимой ношей, и в этом правда. Я буду сидеть здесь до тех самых пор, пока не получу ответа. Почему все должно быть лишь одним испытанием? Но не важно. Именно это является испытанием? Я расскажу Мэри правду, причиню ей боль, потеряю ее, докажу Тебе, что я достоин веры Твоей, и тогда… Что? Я заставлю ее страдать. Я останусь в одиночестве. И я снова впаду перед Тобой в грех, не пройдет и полдня. Дозволено ли мне говорить с Тобой так? Дозволено ли мне говорить с Тобой вообще? До сего дня Ты всегда отвечал на призывы мои. О да. В Скарборо, будь благословенно имя Твое, о Господи, ибо я есть лишь тленная плоть. И в тот раз, когда я направлялся в Америку, в такую же ночь, как эта, но только в безбрежном море, и тогда я молился, и Ты спас мой корабль, вынес его на сушу в полной безопасности. И теперь мне снова надо говорить с Тобой, потому что никто, никто другой на всей этой грешной земле, не выслушает меня и не поймет, как Ты… но Ты ведь понимаешь меня?
Хоуп тяжело опустился на колени в вязкую грязь. Он молитвенно сложил ладони перед собой и поднял лицо навстречу дождю, видя лишь облака, гонимые ветром, который жалобно завывал в кронах скрипящих деревьев.
— Мне нужен знак. Мне надо знать, что делать. Я буду ждать здесь, в этих покинутых людьми местах, где, как Тебе видно с небес, вот уже многие столетия идет братоубийственная война, и лишь Тебе в бесконечной мудрости Твоей ведом смысл такой вражды. Я буду стоять здесь, коленопреклоненный, до тех пор, пока ты не дашь мне знать, что делать дальше. Но если только Ты найдешь меня достойным… а ведь я могу быть достоин! Если Ты дашь мне знак, я стану стараться и бороться за милость Твою, как крестоносец с мечом в руках… если только будет воля Твоя, чтобы я оказался среди паствы Твоей, открой мне, как я могу, раз уж я обязан это сделать, рассказать Мэри правду, не причинив ей боль и не потеряв ее.
Он стоял на коленях до тех пор, пока его ноги не свело судорогой и сам он не уподобился пропитавшейся водой статуе. В темноте наступившей ночи ни одна повозка, ни один всадник не проехали мимо по дороге. Холод, все это время пронизывавший ноги, теперь сковал и руки, струи дождя заливались в поднятые рукава, спазмы боли стали сводить пальцы, но он так и не расцепил их и даже не поменял своей молитвенной позы.
— Пожалуйста, Господи, — временами бормотал он горестно в порывах завывающего ветра. — Пожалуйста!
В час ночи встревоженная Мэри заставила слуг подняться с теплых постелей, запрячь коляску, взять фонари и отправиться на его поиски… Она добралась до него вовремя, он лежал на краю дороги, свернувшись калачиком, будто маленький ребенок, пытающийся согреться.
Лихорадка длилась недолго, но была очень жестокой. Мэри знала, насколько он силен, но и ее саму никак нельзя было назвать женщиной слабой, и все же ей не раз пришлось посылать за помощью в первый день, когда он рвался подняться с постели и отправиться на перевал Хауз-Пойнт. Она никак не могла взять в толк почему, но он стремился именно на Хауз-Пойнт. Он промок до нитки и промерз до костей, она объяснила окружающим, что его ударило упавшей веткой, кровоподтек скрывался под его роскошными темными волосами, синяк был небольшой, но он потерял сознание и остался лежать на дороге, а уж потом проливной дождь довершил дело.
Она знала, что это — чистейшая ложь. Не было никакого кровоподтека, а его колени, и она видела это собственными глазами, были испачканы грязью, словно он стоял на них. Но должна же она была дать какое-то благовидное объяснение произошедшему.
