– Три шага прямо, потом шаг вправо, – прошептал Коля в самое ухо. – Камера смотрит на дверь. Мы в слепой зоне.
Ник кивнул, хотя в этой кромешной темноте Коля не мог его видеть. Он тоже помнил, как пройти ко входу в Яму, но вдруг тут что-то за год изменилось. Проверять не хотелось. Если дед готовится передать пещеру музею, он и сигнализацию мог уже установить. У Ника аж горло перехватило от этой мысли – попасться собственному деду не хотелось, это дома он – добрый деда Лёша, а как директора краеведческого музея его боялись даже в администрации. Никита это прекрасно знал.
Коля не двигался – видимо, ждал, когда глаза привыкнут к темноте. Ник ждал тоже. Наконец ощущение, что на голову надели мешок из чёрного бархата, стало проходить. Очертания предметов не проступили, свет в ледник не проникал, но стал виден красный глазок камеры на стене напротив. Дверь в пещеру была прямо под ней, Ник знал. Видимо, Коля тоже начал её видеть, потому что слегка потянул его за руку – и пошёл туда.
Три шага прямо, один – вправо.
Пахло погребом. Собственно, ледник – это и есть что-то типа погреба, только не под землёй, а в боку горы. Стены обшиты досками, полки от потолка до пола. На полках – банки, коробки, бочоночки. За пыльным стеклом различимы ягоды, мочёные яблоки, солёные помидоры. На этикетках – стилизованные надписи «Малиновое варенье», «Огурцы солёные», «Капуста квашеная». Всё ненастоящее, бутафория. Только полки и обшивка – прежние. Хотя Ник, когда был мелкий, верил, что и банки, и еда – всё на самом деле. Что до сих пор хранят здесь заготовки на зиму, из гигантской бочки в углу, из-под холодного влажного плоского голыша размером с голову можно достать мочёных яблок и даже целый арбуз. А у дальней, самой холодной стены, в тазике со льдом, в красивой металлической баночке с плотной крышкой стоит только что сделанное, принесённое с кухни вкусное и сладкое мороженое.
Про мороженое – что оно было когда-то настоящее – он знал точно. Потому что здесь же, посреди помещения стоял стенд с фотографиями и текстом о том, как использовали ледник раньше, почему здесь ничего не портится и даже летом не тает лёд, который сюда клали с зимы. Ник учился читать на этих музейных текстах, поэтому всё помнил наизусть. Как и фотографии. Там были в основном люди со странными, застывшими лицами, так не похожие на современных. А на центральной – веранда дворянского дома, в смысле музея, в смысле усадьбы Лебедевых-Сокольских. Правда, сейчас этой веранды с видом на реку уже нет, дед говорил, она не сохранилась. Там, на фото, за столом с белой скатертью разместилась большая семья, все в белых одеждах, залитые солнцем и потому почти неразличимые, стёртые временем и светом, похожие на ангелов. Сидят и кушают серебряными ложечками мороженое. Среди взрослых – двое детей. Подпись – о том, что мороженое было излюбленным лакомством, как его делали и всякое такое.
Ник прекрасно помнил эту фотографию, кто где, в какой позе, как на кого падает свет. Столько раз силился различить в затёртых фигурах Сашу. Даже казалось, что различал, что Саша сидит на углу, в профиль, на голове – модная тогда бескозырка, а рядом, с длинными волосами, спиной к фотографу – его сестрица Марго. Но всё это – смутно, приблизительно, как сам засвеченный временем снимок.
И ледник, и мороженое в нём стали возможны благодаря вечной мерзлоте – промёрзшему брюху горы, пещере, которая начинается прямо тут, за обшивкой стены. Поэтому и пахнет здесь сыростью, погребом. Но ещё не Ямой. Яма пахнет иначе, не перепутать ни с чем. С закрытыми глазами, в темноте сразу поймёшь, где ты находишься – уже там или ещё тут. Потому что ледник – преддверие, предчувствие Ямы. А всё настоящее, подземное, с нутряным мраком и холодом, со сталактитами и сталагмитами, с серебряной изморозью и паром изо рта, и даже с духом Белой Девы и другими спелеологическими байками – всё это дальше, за дверью.
Коля отпер её вторым ключом так же быстро, как входную, открыл и втянул Ника за собой.
Дверь захлопнулась, отрезая их от мира.
Пять крутых ступенек в узком и низком проходе – и они в Яме.
Коля врубил фонарик, осветил себя снизу.
– Добро пожаловать домой, – прорычал жутким голосом.
В жёлтом свете его лицо было счастливым и безумным – но совершенно своим.
Тут-то Ника и отпустило.