С фонариком Коля, конечно, придуривался: в первой галерее свет был. И не просто свет, а настоящая профессиональная подсветка: светодиодная лента вдоль тропы, разноцветные прожекторы, выхватывающие самые красивые сталактиты и рисунки мерзлоты на стенах. Галерея огромная, высокая, как какой-нибудь старинный храм. Ник и чувствовал себя здесь схоже – как в древнем, величественном сооружении. Только круче, потому что человек к нему руку не приложил. Почти не приложил: вот ступеньки при входе и сам вход – это да, это пришлось вырубить. Потому что изначально вход в пещеру был просто провалом, который открылся в далёком девяносто восьмом году при реконструкции ледника, когда деревянная обшивка стены сгнила и обвалилась. Ник сто раз слышал эту историю, и от Фролыча, и от деда, и она его всегда завораживала: только представить, что во всё это великолепие вела обычная дыра! А когда самый смелый сунулся туда, то попал в настоящий храм. От этой мысли у Никиты голова кружилась.
Смелым оказался, разумеется, Фролыч. Тогда ему было, как Нику сейчас, тринадцать, он помогал отцу-реставратору на работе во время летних каникул. Так он в Яме и застрял, как мама шутила. Она имела право так шутить – они с Фролычем были одноклассники.
В общем, свет в первой галерее был не яркий, а мягкий, таинственный, он подчёркивал размеры пещеры, но не убивал её загадочности и глубины. Однако сейчас они, конечно, всю эту красоту включать не стали. Им хватило дежурной лампочки у входа. Она выхватывала из мрака ступеньки и площадку перед ними, её называли сенями. Тут стоял стул, на который обычно садился смотритель, если в пещеру спускалась экскурсия, а подальше – большой железный шкаф-пенал, в котором хранилось всякое нужное: аптечка, спаснабор, тряпки и веник, электрический чайник на пол-литра и даже никогда не мытый, в коричневых чайных разводах стакан с идиотским рисунком и надписью «Зайка моя».
Вот там-то Коля и сложил необходимые для спуска вещи.
Ник присвистнул, когда увидел, насколько тот хорошо подготовился. Тут было два набора термобелья, тёплая флисовая куртка, комбез – его Коля явно свистнул в секции, ему тыща лет, – две каски с фонарями и огромный мешок с железом – обвязки, карабины. Моток верёвки лежал отдельно. Даже тёплая шапка и флисовые перчатки, тоже две пары, были тут же, Коля и про них не забыл, хотя часто в секции ребята забывали – и тогда Фролыч мог снять с маршрута и не пустить в Яму («Отморозитесь, а мне отвечай!»).
– Одевайся, а то дуба дадим, – кинул Коля сухо.
Это было правдой – после улицы они уже успели порядком остыть в леднике, где обычно плюс пять, а здесь, в пещере, ещё холодней – стабильные в любое время года минус три градуса в первой галерее. Дальше теплее, но здесь – холодильник.
– Сам смотри, что тебе подойдёт, тут один набор побольше, другой поменьше, я же не знал, насколько ты вырос, – говорил Коля, пока Ник разворачивал и прикидывал термуху. Сам же приставил к шкафу стул, залез и снял оттуда набитый доверху рюкзак с его собственной, проверенной и подогнанной снарягой. Снаружи к рюкзаку была прикручена каска.
– А я уж подумал, что мы ещё кого-то ждём, – пошутил Ник. – Комбез у меня дома, кстати, свой лежит. Ты бы сказал.
– Если бы я сказал, ты бы мне весь мозг выел: куда да зачем. И так попытался уже. – Коля усмехнулся, быстро натягивая комбинезон прямо поверх спортивных штанов, в которых пришёл. Он уже стал снова свой, как будто сбросил с себя всё наносное. Ник знал это свойство пещеры: здесь люди становились сами собой. Или просто он их здесь начинал понимать лучше, чем наверху, в шуме города и при дневном свете. Тут всё лишнее отступало, человек становился проще и понятнее, сразу было видно, чего от кого ждать и насколько перед тобой надёжный экземпляр, а с кем лучше в одну связку не становиться.
С Колей они уже не раз были в одной связке, и застревали на стенах, и даже терялись в переходах, было дело – но он был надёжный, понятный. Настоящий друг, короче.
– Ты и сейчас мне ничего не собираешься объяснять? – спросил Ник. Он уже влез в комбез и выбирал каску. Первая ухнула сразу на нос, несмотря на тёплую шапку, которую он надел вниз, вторая села лучше.
– Терпение, только терпение. Остались метры. – Коля застегнул все кнопки и клапаны, подтянул ремешок на шлеме и попрыгал, проверяя снарягу. Сапоги гулко бухали на камнях. – Бери бухту, – он кивнул на верёвку, – а я всё остальное. – Он погрузил в рюкзак пакет с железом. Там звучно отозвалось пластиком. – Вода. Две по пол-литра, тебе и мне. На всякий. А всякий, как известно, бывает разный, – выдал он одну из многочисленных фролычевских присказок. – Всё, погнали. Врубаю дальний.
Развернулся и пошёл по набитой тропе вперёд – ко второму гроту. Луч фонарика прыгал по мерцающим стенам, а потом наглухо утонул в чёрной бархатной пустоте.