Элайза послушно закрыла глаза. Алисия долго сидела, глядя на нее и отчаянно желая прекратить это, отвести взгляд, уйти, сбежать куда-нибудь с обнаженным мечом, и погибнуть от зубов мертвых или от выстрелов живых. Но она сидела и продолжала смотреть.
Минута за минутой, час за часом.
Она смотрела, и как будто проживала все то, что пришлось вынести Элайзе. Ей казалось, что это ее тело терзали мерзкие руки, что это ее душу разрывали на ошметки, что это ей причиняли такую боль, которую невозможно вынести.
Она видела, что Элайза не спит. Невозможно спать, застыв в одном и том же положении, не шевелясь вообще, не двигаясь, как будто тело замерло, замерзло, застыло словно пластиковая кукла.
И когда прошло несколько часов, и последний факел догорел, наполняя комнату остатками дыма, Алисия протянула руку и коснулась плеча Элайзы.
Она закричала так страшно, что слезы выступили на глазах, а в груди будто все вспыхнуло, превращаясь в пепел. Дверь распахнулась, и в комнату вбежал Вик. Он запнулся, увидев, что Алисия держит в своих руках кричащую Элайзу, прижимая ее к себе, выдохнул что-то неразборчивое, похожее на рык, и вышел, снова закрыв дверь.
А в руках Алисии билось и вырывалось холодное тело. Простыня сползла вниз, но Элайза не обращала на это внимания. Она продолжала кричать, бить Алисию кулаками по плечам, груди, по лицу, и та давала ей это делать, не уклонялась, только глаза закрывала от особенно чувствительных ударов.
Этот жуткий крик раздирал ее изнутри. Он был как тысячи лезвий, вонзающихся в теплое, беззащитное, открытое. Он был как само олицетворение самого жуткого в мире отчаяния, как боль, которую невозможно выразить, невозможно объяснить, и пережить невозможно тоже.
Она кричала очень долго. Алисия чувствовала, как по щекам текут слезы, как рвется из груди рыдание, но оставалась на месте. Она плакала, держа Элайзу в своих руках, и не шевелилась, и молчала, и снова оставалась на месте. Знала: только это сейчас может помочь, только это может хоть как-то облегчить, только это она может сделать для нее.
Не пытаясь успокоить собственную боль, не пытаясь заговорить, не пытаясь уклониться от ударов. Просто оставаться здесь, и быть рядом, и выдерживать то ужасное, жуткое, мерзкое, что вместе с криками вырывалось наружу.
И настал момент, когда Элайза стала затихать. Ее трясло, тело исходило дрожью от головы до пят, но Алисия держала крепко, все сильнее сжимая плечи, помогая лечь на бок, расправляя съехавшую вниз простыню. Она легла рядом и с силой обняла, прижав Элайзу к себе, забирая себе часть ее дрожи, согревая ее собственным телом.
Они так не заснули в эту ночь — ни одна, ни другая. Лежали поверх покрывала, не шевелясь, и Алисия глотала соленые слезы, а Элайза то затихала в ее руках, то снова начинала дрожать.
***
— Знаешь, на кого ты похож? — спросила Октавия. — На старую бабку! Ходишь и бурчишь: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Я не твоя дочь, и уж тем более не внучка, ясно? А теперь посторонись и дай мне пройти!
Она решительно отодвинула Линкольна в сторону и вышла из медпункта. Ее все еще покачивало, но ноги держали достаточно крепко для того, чтобы передвигаться самостоятельно.
— Видишь? — спросила она, торжествующе глядя в его серьезные глаза. — Я не инвалид, и могу ходить сама.
Линкольн пожал плечами и двинулся следом, готовый подстраховать и поймать в любой момент, но этого не потребовалось: Октавия действительно шла сама. Час назад Розмари сделала ей перевязку и сказала, что кожа на шее хорошо срастается. Это значило, что совсем скоро там будет только шрам, и можно будет наконец избавиться от повязки.
Она дошла до здания школы и спросила у стражников, где Маркус. Они синхронно кивнули в сторону таверны, и Октавия отправилась в указанном направлении.
Он действительно был там: сидел за деревянным столом и ел что-то из глубокой тарелки. Октавия села напротив, рядом примостился Линкольн.
— Надо забрать Эл и остальных, и возвращаться в Розу, — без предисловий сказала она. — Офелия сдохла, и в Люмене нам больше нечего делать.
Прежде чем ответить, Маркус дожевал и положил на стол ложку. Он выглядел мрачным и задумчивым.
— Командующая сказала сегодня, что Элайза останется здесь.
— Что? — возмутилась Октавия. — Мало того, что за прошедшую неделю она ни разу нас к ней не пустила, так теперь еще и будет распоряжаться, где ей жить? Что за хрень, Маркус?
— Она думает, что история на этом не закончена. Мы говорили с Мерфи, и…
— Вы говорили с Мерфи? — перебила она. — А почему я не в курсе? Меня что, заочно исключили из совета?
Линкольн успокаивающе погладил ее по ноге, но она пнула его под столом.
— Маркус, какого хрена происходит?
Он вздохнул, переглянулся с Линкольном и ответил:
— Мерфи попал в сотню за попытку убийства вице-президента США. Он стрелял в него, но не убил, а только ранил. А потом вытащил из кармана бумажник, в котором были коды запуска межконтинентальных баллистических ракет.
Октавия почувствовала, как против воли открывается ее рот.
— Чего? — по-детски переспросила она. — Каких ракет?
Маркус снова вздохнул.
