– А что, небожителям нужно отдельное приглашение? – спросила старшая придворная дама, сверля его взглядом.
– Я остаюсь, – ровным голосом ответил Ли Цзэ, – а ты уходи вместе со всеми.
– Мужчине не полагается оставаться наедине с женщиной! – возмутилась старшая придворная дама.
– Я небожитель, – возразил Ли Цзэ прежним тоном, – не приравнивай меня к смертным мужчинам.
– Небожитель или не небожитель, но если ты не евнух, то в женских покоях тебе делать нечего! – отрезала старшая придворная дама.
– Ты непочтительна, – заметил Ли Цзэ.
Старшая придворная дама демонстративно села у дверей и вызывающе посмотрела на Ли Цзэ: ну и что, мол, ты сделаешь? Небожителей она знала плохо, только по легендам, но неплохо знала мужчин. Если женщина красива, не спасут и траурные одеяния: мужчины не головой руководствуются, когда дело касается красивых женщин, а тем, что подсказывает им прячущийся у них в штанах демон. А ведь вдовствующая императрица не только красива, но и молода, и совершенно беспомощна сейчас.
Старшая придворная дама окинула Ли Цзэ оценивающим взглядом.
«Породистый жеребчик, – подумала она с некоторым сожалением, что сама давно вышла из возраста, – наша-то кобылка ему под стать…»
Ли Цзэ описал рукой полукруг, наводя сонные чары. Голова старшей придворной дамы запрокинулась, теперь она сидела, подпирая собой дверь, так что никто не смог бы войти, но Ли Цзэ на случай наложил на двери запирающее заклятье: открыть дверь теперь можно было только изнутри, а снаружи не открыли бы и тараном. Он не хотел, чтобы ему помешали.
Сделав это, Ли Цзэ сложил руки на груди и застыл, как изваяние, ожидая, когда вдовствующая императрица придет в себя. Лицо его ничего не выражало, было как каменное.
Догорело, должно быть, две палочки благовоний, прежде чем вдовствующая императрица шевельнулась. Она пошарила руками подле себя, словно пытаясь определить, где находится, потом села и прижала руки к вискам с глухим стоном. Прическа ее сбилась, несколько прядей выпали из-под тиары и упали на лицо. Она отвела волосы рукой, провела по лбу тыльной стороной ладони, точно пробудившийся от страшного сна человек… и тут заметила Ли Цзэ.
Ли Цзэ не шелохнулся, так и стоял, вскинув голову и глядя на нее сверху вниз ничего не выражающим взглядом, но из его глазниц будто струился холод, и пространство вокруг него заледенело.
Глаза вдовствующей императрицы застыли, в расширенных зрачках плескался ужас, смешанный с неверием, словно она сомневалась, правда ли видит Ли Цзэ или он ей только причудился со сна.
Пальцы ее левой руки пробежались к запястью правой, ногти вонзились в кожу, на лице промелькнула гримаса боли. Не сон.
Губы ее приоткрылись, с них сорвалось хриплое, надтреснутое:
– Ли Цзэ…
– А, ну надо же, – сказал Ли Цзэ ледяным тоном, лицо его не изменило выражения, но в глазах начали поблескивать молнии, – так ты еще помнишь мое имя, Змеиная Орхидея?
Вдовствующая императрица не сказала более ни слова, только прижала пальцы обеих рук к губам и широко раскрытыми глазами глядела на него.
Еще бы ей не помнить!
В стране, что некогда носила название Хэ, в маленькой нищей деревушке, упирающейся краем в горы Чжунлин, названные так, потому что в них случались обвалы, которые погребли под собой много людей, превратив подножия гор в могильные холмы, в расшатанной ветрами хижине с покосившимися стенами и сползшей набекрень крышей умирал мальчик. Лет ему было двенадцать или около того. Мать его была слишком бедна, чтобы купить не только лекарства, но и даже еду. В той деревне все были бедны и спасались от недугов и голода кипятком, благо что воды в реке было много.
Болезнь пришла и выкосила половину деревни, мальчик недуг одолел и мог бы поправиться, всего-то и нужно было восстановить истощенные за время болезни силы, но матери нечем было его накормить, в доме не осталось ни зернышка риса. Бывало, спасали травы и коренья, но в тот год случилась засуха и все вокруг стало выжженной пустыней.
– Пожалуй, схожу к вану и попрошу взаймы горсть зерна, – сказала мать.
Ван, правитель деревни, был несказанно богат. Кладовые его ломились от зерна. Но ван был жаден и скуп, у таких, как говорится, зимой снега не выпросишь.
Мать надеялась, что ее горе тронет сердце богача. Напрасно она стояла на коленях в пыли и взывала к его совести.
Стол его ломился от еды, ван жрал одну куриную ножку за другой, часто рыгал и ронял куски на пол, их тут же сжирала жирная псина.
Одного кусочка с этого стола… нет, даже одной обглоданной кости хватило бы, чтобы спасти жизнь умирающему мальчику, но…
– Вышвырните ее за ворота, – сказал ван слугам, вытирая лоснящиеся от жира губы. – Кто вообще ее пустил в дом? Найдите его и побейте палками.
Слуги схватили бедную женщину и потащили за ворота. Она все умоляла вана смилостивиться, но замолкла, когда услышала, как он сказал ей вслед:
– Вот же дура, даже не понимает, что ей легче станет жить, когда малец помрет. Одним ртом меньше, одной миской еды больше.
