Разве Небеса не должны покарать таких циничных людей? Но нет, Небеса остались глухи. Ни мольбы матери, ни ее проклятия не были услышаны. Слуги вышвырнули ее из дома вана и пригрозили, что если она придет снова, то палками побьют и ее. Она долго сидела у ворот, но уже ничего не просила, силы покинули ее.
Мальчик был еще жив, когда она вернулась домой. Был он в забытьи или спал, кто знает. Мать долго стояла у его постели, глядя на изможденное тельце. До болезни он был красивым, как и его покойный отец, но теперь это были лишь обтянутые кожей кости. Губы ее задрожали, она ушла на кухню и повалилась на колени у потухшего очага. Она не могла его спасти, последняя надежда рухнула.
За окном бегали деревенские дети – те, кому посчастливилось не заболеть. Мать долго смотрела на них пустыми глазами, потом взгляд ее ожесточился, а рука потянулась к лежавшему на столе ножу…
Мальчик решил, что это ему снится.
Когда отец был еще жив, они не голодали даже в плохие годы: он охотился на речных крыс и редко возвращался домой без добычи. В доме всегда вкусно пахло. Вот и сейчас сон навеял ему знакомые с детства запахи: так пахнет наваристая мясная похлебка. Он открыл глаза, ноздри его жадно задвигались. Сон кончился, но запах остался.
Мать, бледная, с безумным взглядом, сунула ему в руки миску с похлебкой и сказала:
– Ешь, А-Цзэ. Ван не дал нам риса, но дал много мяса. Мясо ведь нисколько не хуже риса, верно?
Но мальчик был слишком слаб, чтобы есть, и ей пришлось вливать похлебку ему в губы ложка за ложкой. Он ел и все никак не мог наесться.
– Ешь, ешь досыта, – повторяла мать, – теперь ты каждый день будешь есть мясо, пока не поправишься.
Каждый день мать варила на кухне наваристую мясную похлебку, с каждым днем мальчик становился все сильнее, а мать – все слабела. И однажды, когда А-Цзэ проснулся, уже совсем здоровым и бодрым, мать не принесла ему миску с похлебкой, а в доме не пахло варевом. Мальчик позвал ее, но мать не откликнулась. Тогда он сполз с кровати, ноги его еще плохо держали, но он уже мог ходить немного.
В кухне на полу лежала его мертвая мать. Ноги А-Цзэ подломились, он упал на колени возле нее. Только сейчас он понял, что мать обманывала его все это время: ван не дал им ни риса, ни уж конечно мяса, он не дал им ничего.
Мать, чтобы спасти сына от голодной смерти, отрезала от себя куски плоти и варила из них похлебку. Теперь же она умерла.
А-Цзэ долго сидел подле трупа матери. Глаза его оставались сухи, слез не было, но внутри клокотало кипучей злобой. Он разыскал и набросил на мать покрывало, чтобы не слетались мухи, пока он будет копать могилу.
Когда умер отец, А-Цзэ был еще мал, поэтому он плохо помнил, как хоронят людей, да и денег у него не было, чтобы позвать монаха. Но, размышляя над произошедшим, А-Цзэ подумал, что нет ни жизни после смерти, ни каких-то высших сил, управляющих мирозданием. Если были бы, разве приходилось бы матерям кормить голодных сыновей собственным мясом? Разве оставались бы безнаказанными подобные вану злодеи? Разве терзала бы землю страшная засуха?
А-Цзэ покачал головой и стал искать мотыгу. Она оказалась слишком тяжела для него, он все еще был слаб после болезни, но упрямо волочил ее за собой по двору, выбирая место для могилы. Земля была каменистой, рассохшейся от засухи, дело продвигалось с трудом, а каждый удар по земле разносился вокруг гулким, заунывным эхом, как удары в колокол. А-Цзэ ожесточенно взмахивал мотыгой, представляя, что снова и снова раскалывает невидимую голову ненавистного вана.
Комок в горле поднимался все выше. Нет, это были не слезы, он словно разучился плакать. Сухо было в горле, колюче царапалось в глазах, но это от песка, который нанесли во двор ветры: поля без дождя превратились в пустыню.
А-Цзэ бросил мотыгу и вскинул голову, глядя в безучастное небо, потом схватил камни и начал кидать их один за другим вверх, выкрикивая проклятия:
– Зачем вы нужны, если вам до нас нет дела? Люди поклоняются вам, но вы слышите только тех, чьи благовония горят ярче, потому что за них плачено золотом. Иначе не богател бы ван на чужих смертях, иначе дети не умирали бы от голода и болезней, иначе матерям не приходилось подвергать себя линчи! Будьте вы прокляты! Опрокиньтесь и поменяйтесь с землей местами!
Голос у него прервался, а камни кончились. Тогда А-Цзэ стащил с ноги сапог и швырнул его вверх. Сапог упал обратно. А-Цзэ снова его поднял и кинул, и снова, и снова…
Дыхание у него сбилось, он уперся ладонями в колени, тяжело дыша, и прохрипел:
– Или дайте мне силу, такую силу, чтобы искоренить зло в этом мире, защитить…
Договорить он не успел. Небо потемнело, оскалилось клубящимися тучами, ощерилось косыми всполохами молний, и одна со страшным грохотом ударила прямо в то место, где стоял А-Цзэ.
