Придворные дамы всполошились и клятвенно пообещали глаз с нее не спускать. Янь Гун еще и охрану приставил к павильону и тихонько наказал стражникам, чтобы они убили Мэйжун, если та попытается самовольно покинуть покои Хуанфэй.
Теперь предстояло разобраться с министрами, которые горели желанием узнать, что с их царем. Янь Гун в царские покои их не впустил, заявив:
– За Цзэ-Цзэ следить буду я сам, никто к нему не войдет без моего позволения!
Янь Гун уже никому не верил. Если даже царская наложница оказалась демоном…
– Так… что с царем? – не понял Синий министр. – Юйфэй спасла его или нет?
– Скоро узнаем. Цзэ-Цзэ лежит без памяти, но он не умер, когда оно… она… – Янь Гун запнулся на секунду, – вытащила обломок копья из его сердца.
– Какая искусница! – восхитился Зеленый министр. – А кто зашил рану?
– Я, – солгал Янь Гун.
Министры восхитились и его мастерством, но при этом пытались заглянуть через его плечо в царские покои. Они видели смутные очертания тела Ли Цзэ, лежащего на кровати, но разглядеть подробности мешал опущенный предусмотрительным евнухом полог.
– Когда Цзэ-Цзэ очнется, вы сможете войти, – категорично сказал Янь Гун и сделал себе мысленную пометку, что нужно будет сговориться с Цзао-гэ, чтобы он с молодцами из сотни Чжунлин по очереди дежурил у покоев Ли Цзэ и никого не впускал.
В этом дворце, не считая самого Ли Цзэ и, разумеется, Юань-эра, доверять Янь Гун мог только им – издавна проверенным товарищам.
Потянулись тягостные дни ожидания. Ли Цзэ не приходил в себя, Су Илань тоже, но жизни их явно ничего не угрожало: пульс был слабый, но размеренный, дыхание не прерывалось. Янь Гун смачивал губы Ли Цзэ, даже пытался влить немного воды ему в рот, но зубы Ли Цзэ были плотно сжаты, и вода проливалась. Однако же, как заметил Янь Гун, Ли Цзэ не показывал признаков обезвоживания или истощения, не считая смертельной бледности, выглядел он здоровым – насколько вообще здоровым может выглядеть человек, которому недавно пробили грудь копьем до самого сердца.
Со змеиным демоном было так же: придворные дамы докладывали, что Юйфэй спит, не просыпаясь, но красота ее не увядает.
«Еще бы, – подумал Янь Гун мрачно, – это ведь лишь маскировка змеи!»
Янь Гун был при Ли Цзэ неотлучно, и если бы Цзао-гэ и Юань-эр не следили за тем, чтобы он ел и пил, насильно заставляя его это делать, то евнух давным-давно бы сам свалился от истощения.
– Отдохну, когда Цзэ-Цзэ очнется, – неизменно повторял он.
Цзао-гэ и Юань-эр переглянулись, кивнули друг другу. Цзао-гэ, примерившись, опустил ребро ладони сзади на шею Янь Гуну, тот повалился ничком.
– Так-то оно так, – сказал Цзао-гэ, беря бесчувственного Янь Гуна на руки, чтобы унести в евнуховы покои, – но если, очнувшись, Ли-дагэ увидит вместо него полудохлую мумию, то ничего хорошего ждать не стоит.
Янь Гун проспал три дня. Ничего за это время не случилось. Цзао-гэ и разбойничья сотня сменяли друг друга и следили, чтобы в царские покои никто, кроме них, не входил. Но Янь Гун, очнувшись, все равно изругал Цзао-гэ последними словами.
Цзао-гэ ухмыльнулся и по старой памяти отвесил Янь Гуну подзатыльник:
– Поговори мне еще!
– Я царский евнух! – возмутился Янь Гун.
– А я царский генерал! – возразил Цзао-гэ.
– Вы никогда не заткнетесь?..
Увлеченные собственным спором, Янь Гун и Цзао-гэ даже не заметили, как их царь пришел в себя. Ли Цзэ очнулся незадолго до того, как их ссора начала порастать мощными криками. Мысли у него после долгого забвения еще путались, а перебранка этих двоих нисколько не помогала вернуть ясность рассудка. Он не мог еще сесть, или отдернуть полог, или запустить в них чем-нибудь, оставалось только надеяться, что они расслышат его голос.
Янь Гун и Цзао-гэ уставились на него, раскрыв рты, стало быть – расслышали, а потом:
– Цзэ-Цзэ!!!
– Ли-дагэ!!!
– Я, конечно, понимаю, от избытка чувств и все такое, – сердито и вполне ясно выговорил Ли Цзэ, – но не могли бы вы уже с меня слезть?!
Ли Цзэ потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Он не помнил, как его везли из Диких Земель в столицу Шаньду, воспоминания его обрывались на сражении с ханом Ын-Агыхом, и восприятие времени у него было искажено: вроде бы только что был на поле битвы, а теперь лежит на кровати в царских покоях дворца. Далее он припомнил, чем кончилось сражение с ханом Диких Земель, и его рука медленно поползла на грудную клетку. Пальцы ощутили бинты.
«Я был ранен, и меня привезли в столицу», – подумал Ли Цзэ.
Судя по всему, ранили его серьезно, иначе бы эти двое так не всполошились, когда он очнулся: у Янь Гуна слезы градом по лицу катились, и даже Цзао-гэ тер предательски поблескивающие глаза кулаком. Но кроме слабости Ли Цзэ ничего не чувствовал.
– Что я?.. – выговорил он.
Янь Гун вытер глаза рукавом, шмыгнул носом и сказал:
– Ты был ранен, Цзэ-Цзэ.
– Это я помню, – возразил Ли Цзэ. – Дальше?
