- Не узнаешь? – Человек снял с лица повязку, встал ближе к огню, чтобы Субар смог рассмотреть его лицо. – А я вот тебя хорошо помню.
- Лихоня! – ахнул половец. – Четырнадцать лет не виделись.
- Но ты мало изменился. Такой же сухопарый, чисто ястреб степной.
- Половцы народ долговечный. Мне уже за тридцать, а я все на коне. Пойдем - ка, угощу тебя медом. Узун, подержи коня…
В ближайшей корчме народу было столько, что не протолкаться. Люди пили, говорили только о войне и о монголах. При свете мазниц Субар сумел хорошо разглядеть своего бывшего товарища по козельской службе. Тимофей Лихоня в то время был десятником. Теперь же постаревший, изнуренный, оборванный Лихоня с жадностью пил скверный мед и рассказывал Субару о том, что видел.
- Их не остановишь, - говорил он. – Это не воины, черти какие-то. Нас у дмитровского воеводы Ставра было триста тридцать человек, и все бывалые бойцы, но куда нам против полчищ Батыгиных! Как монголы подошли к городу, от одного их запаха люди замертво падали. Не сдюжит Новгород, ой не сдюжит, коли полезут на него монголы!
- Что ж, Лихоня, помирать теперь будем?
- Если на бой с ними пойдем, то помирать, - зашептал Лихоня.- Бестолково поляжем все до единого. Все равно монголы получат то, что хотят.
- Наш воевода Торжка не сдаст, - сказал Субар. – Он воин отважный, дело свое знает. До последнего драться будет.
- А во Владимире что, трусы были? А в Рязани? А в Суздале? Говорю тебе, брат – против полчищ монгольских не выстоять. Сам дьявол их привел на Русь, чтобы семя хрестьянское пресеклось и вымерло.
- Я не христианин, - сказал Субар. – Но правда твоя, делать что-то надо. Что посоветуешь?
- Для себя я все решил. Буду пробираться на север, к Новгороду. А там к литовцам или латынянам наймусь. Они, чаю, тоже в Иисуса Христа веруют.
- Поехали со мной в Торжок. Воевода тебе место в дружине даст.
- Чтобы помереть на стенах, как мои товарищи в Дмитрове? Нет, Субар. Со смертью я уже встретился. Жить хочу.
- Ты один тут?
- Один. Был еще парнишка, со мной из Дмитрова шел, да сгинул куда-то. Еще меду!
- Пей на здоровье…. А что, говоришь, у латынян хорошо воинам платят?
- Скуповатые они, но за службу платят исправно. Встречался я во Владимире с одним мордвином-молодцом, так он полгода в Риге служил у крестоносцев кнехтом. Даже католичество принял. Потом, правда, признался, что когда его латинские попы крестили, он пальцы крестом держал.
- И что же, хорошо ему служилось?
- Сказывал, хорошо. Даже пиво каждый день давали.
- Может, и мне с тобой податься к латинянам?
- Тебе? – Лихоня с удивлением посмотрел на Субара. – Ты же мне предлагал в Торжок ехать.
- Предлагал, да передумал. Мне тоже жизнь еще не опротивела.
- Ах ты, черт! – Лихоня влил в себя остатки меда из ковша, уставился на половца. – Как был хитер степняк, так и остался.
- На дорогу нужны деньги, - заметил Субар.
- Храбрый всегда добудет денег. Смерды на что? У них завсегда можно что хочешь достать.
- Грабить?
- Так их, чай, все равно монголы до нитки обчистят. А так хоть мы, хрестьяне, попользуемся.
- Умен ты, Лихоня, - Субар пригубил мед. – Всегда умен был.
- У меня все в роду умные. Через то и жив до сих пор, что меня Бог осмомыслием* не обидел.
- Конь- то у тебя есть?
- Найдем. Коня без сбруи найти легко. А ездить айдаком** мне не привыкать.
Через час, когда время подходило к рассвету, Лихоня ждал половцев в версте от Лихославля в условленном месте. Кроме коня бывший дружинник где-то раздобыл топор на длинной рукояти. Субар не стал расспрашивать, где. Так они втроем и доехали до Кувшиново.
* Осмомыслие – ум
** айдаком – без седла и сбруи
ВКувшиново была только одна корчма, и люди Субара были там. Они были пьяны. После долгого, почти двухмесячного сидения в Торжке под боком у воеводы, новгородцы почувствовали себя свободными, и эта свобода обернулась попойкой. Субар вошел в корчму в тот момент, когда дружинники уже предлагали корчмарю свои тулупы в обмен на медовуху.
- Грех пианства зело велик есть, - вещал за столом Афанасий Жила, весь в меду и в кислой капусте, - покайтесь перед Господом, исповедуйте грех свой. Ибо сказано…
Смолянин Ларион сидел лицом к двери, поэтому первый увидел Субара и его спутников. Из всех четверых он был самый трезвый. Толкнув в бок клюющего носом Шуйцу, Ларион встал, приветствуя командира.
- Перепились, ишачьи дети! – Субар схватил за шиворот корчмаря, вырвал у него кухоль с медом.- Воды неси холодной, рассолу побольше!
- Ждали тебя с трепетом в душе, со смирением, - заговорил Жила, обращаясь не к Субару, а к столбу рядом с ним, - надоел нам плен нечестивый, вавилонский. Душа наша болит, во грехе коснея…
- Помолчи, человече, - Лихоня усадил Жилу на лавку. – Хороши воины, с такими в самый раз на монголов идти.
- Что узнал, Субар? – спросил Ларион, которому очень не понравилось выражение глаз половца.
- Что узнал? – Субар показал в хищной улыбке мелкие зубы. – Узнал, что вы распоясались, напились, как свиньи. А еще узнал, что монголы вот-вот будут здесь. Они уже под Тверью, Дмитров взяли, к Кашину идут. Что, хорошие вести я вам привез?
