- Я и сам не знаю, - Ратислав тряхнул головой, будто пытался избавиться от наваждения. – Нашло на меня что-то. Такая злоба взяла на этого гада, что зубами его загрыз бы. Я ведь Заряту-то и не видел вовсе. Смотрел только в глаза татю, туда, куда стрелу хотел послать.
- И послал, - Хейдин улыбнулся. – Ты теперь настоящий воин. Защитник справедливости, заступник слабых и обиженных.
- Лихо мне, дядя Хейдин. Я ведь, как не верти, человека убил. Грех это смертный, за его кровь Бог с меня спросит на Страшном суде.
- Думаешь, не надо было убивать?
- Не знаю я, дядя Хейдин. Вроде не белку, не зайца – человека кончил. А как подумаю, что он мог Зарятку убить, так и не жалею ни о чем.
- Я был чуть постарше тебя, когда поступил на службу к одному воину, - сказал Хейдин. – Родом этот воин был из…из одной очень далекойстраны. Хороший был воин, и мечом рубился отменно, и в седле держался лучше других, и отважен был – один мог без страха на десятерых выйти. Мне тогда очень повезло, что он меня к себе взял. Время было лихое, повсюду шли войны. Я отправился с моим господином на юг, в страну, где в то время сражались между собой две религиозные группировки. Одни говорили, что надо молиться Богу так, другие – что эдак, и из-за этого резали друг друга без жалости и сострадания. Моего господина в числе прочих уважаемых и прославленных воителей пригласили следить за соблюдением перемирия – ведь даже религиозные фанатики - душегубы иногда могут найти общий язык и хотя бы на время прекратить бойню. Однако перемирие все время нарушалось. Были шайки, которые не подчинялись никому, они-то и доставляли больше всего неприятностей. Именно они устраивали нападения, чтобы сорвать перемирие. И вот однажды моего господина послали к месту одной из таких стычек. Я сопровождал его. Мы приехали в деревню, где за день до нас побывала шайка вот таких бравых ребят, вроде наших сегодняшних противников.
- Что было дальше, дядя Хейдин?
- Дальше? – Хейдин ощутил вдруг противный спазм в горле. – Дальше мы выехали на центральную площадь. Дома вокруг нас были сожжены, некоторые еще дымились. А в храме лежали трупы. Много трупов. Там были женщины, дети, мужчины, старики, все простые крестьяне, которые никогда никому не делали зла. Их заводили в храм по три-четыре человека и резали ножами прямо у алтаря. Потом оттаскивали тела к стене и заводили новых. В храме было пятьдесят шесть трупов. Убийцы их кровью написали на стенах храма свои девизы. Что-то вроде:
На следующий день мы настигли шайку, которая устроила эту резню, и перебили их всех до единого. И я видел, с какими лицами наши солдаты рубили разбойников. Я видел, с каким лицом мой господин приказал повесить семерых взятых в плен негодяев. Когда подонки задергались в петлях, и их черные души отправились в Морбар на вечные мучения, каждый из нас испытал такое чувство, будто с наших плеч упало тяжкое неподъемное бремя. Это была не жестокость – это была справедливость.
- Зачем ты мне это рассказал, дядя Хейдин?
